3Ы.

[l_u]

Часть 1. "Укус за бочок".
Часть 2. "Ростовщик мести".

Часть 3. Пустое множество.
14. Когда я был. (a , b, c)  15. У меня зазвонил.(a, b, c)  16. Мне захотелось.(a, b ) 17. Мысленно я уже.(a, b) 18. Я положил на.(a, b, c, d) 19. Я мёрз и.(a, b, c) Я повернул.( a, b, c) 21. Я неопределённо.(a, b,  c, d)

22. Я растерялся.
Начало

            Натали уже плавно перетекла из лилябрика в маркитантку и теперь одобрительно взирала на чужое веселье. Я же, всё более мрачнея, представлял это жруще-пьющее месиво -- месивом на месте взрыва. У меня не было внутреннего запрета на уничтожение нескольких десятков (сотен? тысяч?) австрийцев, да я даже ощущал за собой историческое/этическое/политическое, что ли, право на это, но... Это «но» вот уже несколько дней сносило мои рассуждения на обочину, на пробуксовку, а меня заставляло спать с открытыми глазами и жить с закрытыми мыслями. Я приехал сюда, чтобы спланировать массовую чужую смерть, да. Но.

            В этот день я сочинял письма Марии, вернее я думал письмами. И не отправлял их даже мысленно (комкал). Потому что каждый раз ловил в строчках признаки оправдания. И понимал, что это – ложь, поскольку уж в чём в чём, а в своём праве не оправдываться я был уверен. Но попытки оправдания метастазировали в новые письма, и я снова не посылал их, да и слать их было некуда и незачем, потому что письма «для Марии» уже превратились просто в особый способ излагать свои мысли/сомнения для себя же, чтобы потом разобраться (пытаться, и снова пытаться) в них. Я хотел всего лишь, чтобы это появившееся и прижигающее внутренности «но» исчезло. Потому что, если не успокоить его, оно грозило разъесть пуповину/бикфордов шнур, ведущий от моей решимости к тому организуемому мною взрывному устройству, которое обязательно должно было сработать (ведь я уже был должником по отношению к убитым/искалеченным ради этого незнакомым людям, слипшимся в слове «итого» в графе накопленной мести).

            Зная, что эти письма отправлены не будут, я всё же предпочитал видеть перед собой не матовую стенку дисплея, а уходящий к другому человеку (Марии) посыл. Но это мне не особо помогало. Это чёртово «но» действовало само на себя, как понукание на лошадь, во всяком случае, оно резво ускакивало всякий раз, когда рассуждения мои подбирались к нему вплотную.

            Я, как чётки, перебирал понятия. Стыд мне не подошёл. У «но» не было стыда. Страх не суметь осуществить задуманное тоже не являлся решением загадки. Может быть, всё дело в непроработанности общей идеи акта? Но нет, ведь как раз само это «но» и удерживало меня от окончательных, привязывающих к месту/времени/исполнителям решений, не давало приступить к деталям операции.

            Измотанный всем этим, я, чтобы отвлечься, позвонил отцу. «Я же говорил! -- возбуждённо прокричал он.-- Что у меня верные сведения от настоящего невропатолога!» «Как ты себя чувствуешь?»-- дёрнулся я. «Да Шарон в коме! Ты что там, совсем за новостями не следишь? Эти идиоты проворонили инсульт! И получили ещё одного идиота! Ефим Ильич считает, что это необратимо». «Я понял про Шарона, не кричи. А как ты себя чувствуешь?» -- спросил я и услышал недовольное, но утихомиренное/потускневшее: «... да как... как всегда, что мне сделается, вчера погода менялась, так голова... ноги... сердце... спина... да ерунда всё это...»

            Натали положила мне руку на колено и вопросительно посмотрела.

            -- Шарон в коме,-- пояснил я, прикрыв трубку.

            Натали руку не убрала, на лице её проступило искреннее сочувствие. Я знал, что Шарона она не любила. Когда мы познакомились, я ещё относился к Шарону с энтузиазмом, наверное, это произвело на неё большее впечатление, чем то, что я цедил о нём потом.

            Пока уже привычно разогревался осторожный невзрачный наш диалог с отцом, его тусклый голос вдруг напомнил мне... напомнил мне... и я спросил, сохранилась ли в его библиотеке эта старая книжечка, ну эта, обёрнутая газетой, она в России была спрятана за обычными книгами, там ещё было про русского эсера по кличке «Поэт», ну этого, убившего в начале двадцатого века великого князя... «Не «ну этого»,-- злорадно указал отец,-- а Ивана Каляева, террориста, и конечно же не сохранилась, я не такой дурак, чтобы пытаться вывезти практически антикварную и запрещённую книгу Савинкова, а между прочим, ты же знаешь, как трудно я расстаюсь со своими книгами. Значит, ты её все же нашёл, а я ведь её от тебя тогда прятал...» «А я считал, что ты нарочно вызывал у меня интерес к истории.» Отец засопел и неожиданно промолчал, кажется, ему показалась привлекательной идея быть в моих воспоминаниях сложнее, чем в собственных. Он ещё немного прошёлся по моей неразвитости, а я не стал объяснять, что читал эту книгу в начальной школе, когда имя автора вообще ничего не значит, и цепкая молодая память просто ленится протянуть за ним лапку.