l_u

Ветер размазывает красные сопли праздника.
Опустился на землю вечер, охает, держится за поясницу -
простыл за день, стоя в очереди к площади -
посмотреть на праздничную плащаницу.
Таился в глазах, в сердцах этот нынешний вечер,
топал тысячами ног -
холод с земли поднимался через подошвы,
втягивал головы в плечи,
первым снегом вовсю припорошенные.

Гулкий ликующий голос взлетал голубиной стаей,
делился на ноты, летел над толпой, окрыленный.
И головы кверху сами собой задирались,
крики ответные голосу сесть не давали -
гоняли его, гоняли, гоняли
над головами.

Ели в усы ухмылялись - в кавказские, пышные,
щурились на народ добродушно, на колонны граждан с призывами.
Ёлки росли под зданием - стройные, вышколенные,
ледяными глазами смотрящие в вечность синюю.

Покой и ирония елей казались чужими народу,
были настолько страшны, что уже незаметны.
Топали, хлопали, грелись все, слава богу,
семенили в строю, звеня как монеты медные
в кружке пожертвований на возведение храма
веры во что-то, что кажется самым главным,
или пожертвований на возведение веры самой
(жертвуй собой, жертвуй детьми и женой).

Вечер темнит, что-то прячет по задним дворам,
глаз луны так блестит, что оглянешься - кто же выклюет?
Вместо него скоро будет месяца шрам -
призрак безглазый будет бродить в красном кителе
где попало...

Что-то на задних дворах происходит.
Ветер все гуще, на задних дворах кулаками
празднику салютуют - уходит.
Утром алкали, под вечер лакали и снова алкают
красных салютов, разбитых заплаканных лиц.
Вечер вздыхает, смотря на свой птичий двор -
кто только красных соплей по лицу не растер!
"Вот петушатся, на суп их и вся свистопляска..."
А индюки-то домов выступают по-барски,
трясут своим красным достоинством, что-то бормочут невнятно,
и расплываются в сумерках масляными пятнами
по мутной воде времен,
над которой малиновый стон.