l_u

1.

За октябрьским лесом,
за рыжим, веснушчатым, ломким
(крашеным, пересушенным, с выцветшим небом в глазах),
таится и плачет мое поведение ребенка
и силится что-то невнятное мне рассказать.

2.

Давай назовем тебя стражником
старых собак, и невнятных законов, и сада
в котором растут кусты и цветы военного цвета,
в котором гуляют лишь женщины
с усталым именем Сара,
куда вход только безумным, умершим и поэтам.
А так, по виду, не скажешь —
лицо неподвижно, а губы растянуты в ломте
арбузной улыбки. Глаза только смотрят тускло
и пристально. Так, кажется, смотрят волки —
знатоки хорошего мяса и роли искусства.

3.

Я не вижу за тобой войска, и родные стены за тобой не маячат,
и семья не защищает спину — игрушечным ружьем или куклой.
Я вижу за тобой небо. По которому птица не плачет.
Прозрачнее, чем глазные капли, а по краям — белесое, тусклое.
И если у тебя нет названия тем видениям, которые ты ищешь,
значит, ты жив еще. Значит, предплечье зажило, пульс вернулся.
Я знаю, что нам не встретиться. Разве что хитрый нищий,
один и тот же (ты слышишь), купит на наши монеты устриц
и устроится их раскрывать у нечистой кромки
того тротуара столицы, по которой мы не ходили — оба.
Голоса у людей — ты заметил — теперь сухие и ломкие,
как комья земли, что по крышке — сыто и дробно.
Да и небо вокруг одно. И в запястьях руки подвижны,
когда вскинутся вверх — не по воле, а просто никак иначе,
я вижу тебя в отражении моей неустроенной жизни,
там, наверху, перевернутым. Где бывший ребенок плачет.