l_u

Часть 1. "Укус за бочок".
Часть 2. "Ростовщик мести".

Часть 3. Пустое множество.
14. Когда я был. (a , b, c) 15. У меня зазвонил.(a, b, c) 16. Мне захотелось.(a, b )
17. Мысленно я уже.
Начало

Клава заметила и истолковала мою задумчивость:

-- Не бойся, котик, глуховатая она. И телевизор же там у неё...-- раскинув руки, она отмерила в пространстве размер экрана. С хорошую щуку.
-- Клаудия! -- сухой распадающийся голос из комнаты перекрыл телевизор,-- Это он? Идите уже сюда!

Мне нравится акцент здешних русскопомнящих стариков. Он жёсток и упрям, он медленно спотыкается на каждой второй согласной, но упорно перекатывает её камешек в удобную мягкую ямку огласовки, он выстраивает естественные извивы языка в стройную шеренгу, обувает в кирзу и заставляет неуклюже, но согласованно маршировать на благо общего дела. Так я чувствую. Реликтовый акцент.

-- Вот же злыдня! -- отшатнулась Клава,-- Слышишь? Это она по полу клюкой молотит! Опять по телику её старых врагов показывают... Берта, не балуй! Конфет не дам! -- вдруг завопила она, потом снова прильнула ко мне и ласково пояснила,-- Я её от телика отодвинула, чтоб экран не разбила, и ковёр подкатала, чтоб не подъехала... Так и живём. Я им сказала, детям её, чтоб конфет побольше купили, она же жутко любит шоколадные, хоть чуть утихает, они и натащили коробок... Да не обращай внимания.

Я улыбнулся, вспомнив отца и круговорот конфет. Снова не к месту.

-- Шантажистка, кебенемат! -- крикнула Берта и замолчала.

Всё это слегка давило, но не удивляло, это входило в комплект старости. Поразил меня даже не Бертин размер -- усохшей козы, не её цвет -- белый, а её неподдельная/чистая ярость, которая выходила из неё толчками, как кипяток из гейзера, спонтанно, искренне, с каждым ударом тростью по паркету -- да, в этой квартире был потемневший, старый, видимо дубовый паркет, на котором белая хрусткая полупарализованная Берта особенно выделялась и, лишенная человеческой пластики, дёргалась заводной куклой.

Я вопросительно кивнул на огромный плазменный экран, на котором жестикулировал и артикулировал чёрно-белый Бен-Гурион. Клава вздохнула, пожала плечами и покачала головой. Было ясно -- она уже проторила тропку между скандалом и скандалом и знала, что телевизор выключать нельзя. Изображение утратило историчность и обрело цвет. Берта тут же отвернулась от красочной ведущей.

-- На! -- сладко улыбаясь, Клава протянула старухе большую конфету и, пока та переключала внимание, выхватила трость из ослабившей хватку лапки.

Берта, причмокивая, оглядывала меня. Конфета бешено вертелась у неё во рту, продавливаясь сквозь белый сдувшийся шарик щёк то тут, то там, словно голова старухи была беременна кем-то/чем-то маленьким и активным, и этот кто-то/что-то рвался наружу через измазанный шоколадом рот, пиная преграды.

-- Хороший,-- сказала вдруг Берта. -- Большой. Как Вайцман. Кому ты будешь голосовать, парень?
-- Не знаю,-- честно сказал я. -- В этот раз вроде и не за кого.

Старуха одобрительно закивала:

-- Я не буду голосовать.
-- А что ты будешь делать, Берта? -- спокойным дружелюбным голосом спросила Клава, корчась за её спиной от смеха.
-- Ненавидеть!

Волчок, скользя по паркету, осторожно приблизился к инвалидному креслу, лизнул сжатый костлявый кулачок и лёг к её парализованным ногам.