3Ы.

[l_u]

3Ы.
Часть 1. "Укус за бочок".
Часть 2. "Ростовщик мести".

Часть 3. Пустое множество.
14. Когда я был. (a , b, c)  15. У меня зазвонил.(a, b, c)  16. Мне захотелось.(a, b ) 17. Мысленно я уже.(a, b) 18. Я положил на.(a, b, c, d) 19. Я мёрз и.(a, b, c) Я повернул.( a, b, c) 21. Я неопределённо.(a, b,  c, d) 22. Я растерялся.(a, b, c, d, е, f) 23. Этой ночью за мной. (a, b, c)

24. Я превышал.

            Я превышал скорость. Натали возмущалась этим в Австрии, обижалась в Швейцарии и уже не возражала во Франции. Когда я сказал об этом, она фыркнула, что и сама всегда гоняет по Франции, потому что это же дома. Но это же глупо, особенно после отмены границ, дразнил я. Да, глупо, не спорила она, но не самое глупое в жизни, ну это уже неважно, а вообще границы проходят внутри нас, тем более – вот же, только недавно мы проехали границу с Швейцарией, разве нет. Я согласился, что да, проехали, но ведь это не повлияло на скорость с которой я веду машину, а значит, границы вообще никакого значения для нашего передвижения не имеют. Тут она мне вообще перестала отвечать.

            А ведь, наверное, ей могло казаться, что я спешу быстрее сдать её жениху, Натали вполне могла оскорбить моя жёсткая установка оказаться в Париже в назначенный (ею!) день («Позже никак нельзя, там специальный конвейер для невест -- процедуры всякие, умащения, парикмахер, салон, платье, девичник, тебе это не интересно»). Я и сам для себя не слишком предсказуем, но ничто меня так не уравновешивает, как дуновение ощущения, что от меня ждут безумств (баланс безумия, что ли?). И это ощущение у меня в последние дни всё усиливалось.           

           
            Если бы не оно, то вчера в Швейцарии я мог бы, пожалуй, сорваться на какое-нибудь гнусное гусарство. Потом, конечно, жалел бы, но зато совсем потом с удовольствием вспоминал бы. Впрочем, мне ли рассчитывать на пожизненное заключение.

           Швейцарский мир был полон такого коровьего спокойствия, что хотелось проткнуть его безмятежность не из общего гадства, а лишь из одного чувства противоречия. Швейцарцы показались мне народом, у которого есть всё для счастья, но пазл не складывается. Словно они слишком далеко ушли от того, по контрасту с чем ощущают себя счастливыми. Может быть, им не стоило лишать себя наслаждения войной. Многовековой нейтралитет лучших солдат средневековья оказался не полезен для национальной психики (кажется, они – чемпионы по самоубийствам).

            Бельевая чистота свежезаснеженной Швейцарии была похожа на недопроявленные фотографии времён моего детства, когда в чистый и белесый мир попадает лишь тень облагороженной нетяжелой реальности. В целом же страна Швейцария показалась мне выверенным жилищем слепого – когда каждая вещь находится в том самом удобном и доступном месте, где её ожидают обнаружить, и ничего лишнего, ничего лишнего. Ничего личного не получилось у меня с этой страной, я не испытал ни восторга, ни ненависти, а аккуратную красоту её занёс в свой внутренний каталог, не более того. Красота, вопреки чаяниям, не только никогда не спасала мир, но и не собиралась это делать, она вообще, кажется, не желала иметь к миру/людям отношения (даже сотворённая ими же). Растрёпанная и откровенная красота Хорватии была мне ближе/желаннее швейцарской. Как не ближе, но понятнее было мне откровенное хорватское сателлитство с нацистами. А вот когда с высоты провозглашённого нейтралитета, с альпийским равнодушием ледников, за безупречной снежной скатертью, с молчаливостью скал, не замарываясь помощью и состраданием, не замечают устроенной добрым соседом бойни... Впрочем, и здесь всё сводилось к однозначности и дребезжанию. И гордые снежные/чистые вершины Альп дрожали и дребезжали, льнули к Рейху, но сохраняли надменный и неприступный вид. А разбойная Хорватия однозначно разбойничала и явно не заботилась о своей репутации.

Но всё это я уже лишь констатировал, ярость если и возникала (а она возникала), то больше не разъедала сосуды, она промывала их, и кровь текла смелее. Я больше не желал отмерять расплату, измерять прошлое в единицах мести, чтобы не оскорблять будущее и не превращать свою поездку в траурную церемонию. Именно Хорватия наполнила меня внятным сознанием/ощущением силы и предвкушением действия. Там я со всё разрастающейся злобной радостью наблюдал за живыми, ел вкусные блюда, пил незатейливые вина и словно бы подпитывался истинностью этой местности, казавшейся мне похожей на молодого быка, откармливаемого для боя человеков или просто чего-то настоящего (жертвы, драки, оплодотворения).

Тут я запнулся, крылышки моих размышлений явно засмердели, словно наткнувшись на лампу-ловушку для насекомых. Я почувствовал, что мои размышления не предназначались мне. Оказывается, я формулировал и оттачивал мысль для письма Марии, любовно поглаживая загогулинки смысла и стараясь не пренебрегать красотой отделки. Ничего страшного в том, что это происходило (в процессе) не было, в конце-концов, интеллектуальные интерес всегда несёт в себе заряд сексуальности. Страшно было то, что я застал себя в конце процесса, когда уже отформулировал/открасовался. Формулировки пригодятся, конечно, они вполне удались, я пошлю их Марии сегодня же вечером. Но проросшую вдруг во мне несвободу надо прополоть и иметь её в виду. Негоже.