l_u

3Ы.
Часть 1. "Укус за бочок".
Часть 2. "Ростовщик мести".

Часть 3. Пустое множество.
14. Когда я был. (a , b, c) 15. У меня зазвонил.(a, b, c) 16. Мне захотелось.(a, b ) 17. Мысленно я уже.(a, b) 18. Я положил на.(a, b, c, d) 19. Я мёрз и.(a, b, c) Я повернул.( a , b, c) 21. Я неопределённо.(a, b, c, d) 22. Я растерялся.(a, b, c, d, е, f) 23. Этой ночью за мной. (a, b, c)

24. Я превышал.
Начало.

А вот на Натали монотонность швейцарской жизни накатывала, как тошнота, и бедняжку периодически рвало/прорывало желанием безумств.

Бес вселился в неё вместе с чёрным горьким шоколадом на главной улочке Штейн-ам-Рейна. Она, держа обеими руками огромную плитку, сосредоточенно обгрызала краешек и сообщала мне (а может и не мне – слишком громко), что чувствует себя, словно на ней кружевной чепчик, сабо и передничек девочки из бюргерской семьи, которая одной ногой уже стоит в могиле страшной сказки и жаждет продолжения. «Спокойно,-- прошептала она заговорщически,-- всё равно мне теперь можно жрать сколько влезет этого сладкого возбудителя, потому что замуж меня уже практически взяли.» Я зачем-то поцеловал ей руку и откусил огромный кусок её шоколада. Мы стояли на ратушной площади, разрисованной, как сказочный ларец, и торопливо пережевывали горчащий сладкий шоколад, довольно тупо хихикая. Потом Натали вернулась в кондитерскую и купила ещё одну гигантскую плитку. С решительностью компостирующего трамвайный билет сунула мне её в пасть и, когда я послушно откусил немалый кусок, бережно завернула шоколад в фольгу и ласково сообщила, что это будет свадебный подарок Марселю. Я прожевал, а потом только спросил: «От кого?» «Дарёной шоколадке в зубы не смотрят... в откус не смотрят!» -- сказала она и спрятала плитку в свой рыжий рюкзачок с надписью «Jerusalem» и выдавленным верблюдом. «Хорошо, что поместилась»,-- прокомментировал я. «Плитка?» «Какая же это плитка? Это плита». Натали обволокла меня ряской взгляда: «Плита... Чёрная... Ну да, могильная отбитая плита. Ха-ха-ха!»

Наверное, бес, вселившийся в неё, был узкопрофильным, предсвадебным. Во всяком случае, вежливо игнорируемая до сих пор тема свадьбы пошла трассирующим пунктиром, я даже устал пригибаться...

      -- Въезжаем в Бургундию!-- сообщила Натали. И затем, словно хозяйка, размещающая гостей: -- Ты где предпочитаешь? В Дижоне или Боне?
            -- А разница?
            -- Дижон – это столица и горчица. А Бон – это бургундское.
            -- Тогда чего спрашивать? Бургундское мне обещано.

Бургундское было обещано мне вчера, громко, чтобы перекричать шум Рейнского водопада. Свадебная тема продолжилась в неистовых переливах света в промозглой распылённой влаге. Мы, как корни какого-то впившегося в склон дерева, почти свисали над водой, над бурлением, завихрением, пышной бальной пеной ревущей воды. «Хэппи энд!-- обличительно воскликнула Натали. -- Девочка в чепчике убегает топиться в водопаде. Камера наезжает на пенящуюся воду. Белая пена – в морды зрителям. Потом отъезжает. И это уже пена свадебного шампанского!» «А почему она убегает топиться?» «Потому что дура!-- прокричала Натали.-- Но ничего! Чёрт с ним, с шампанским! Уже завтра нас ждёт бургундское! Давай спустимся ещё ниже! Я хочу ниже!» Наши куртки намокли, скользили, я боялся её не удержать, а она перекрикивала рёв: «Ух ты! Это вечная эякуляция! Ну! Ты разве не чувствуешь! Здесь оплодотворяются небеса! Ты житель пустыни! Ты обязан! Ощущать восторг!»

В машине сразу включили обогреватель, Натали извивалась, освобождаясь от мокрых тряпок. На стоянке мы были одни, да оно и понятно – дурацкое это дело осматривать водопад в будний январский день. «Открыть багажник?» -- спросил я – все вещи были в чемодане. Она покосилась чуть обиженно, а потом вдруг скользнула по мне, гибко, чувственно, тесно. Время перетекло, и законы плоти тоже сместились -- если раньше растворённую в её теле страсть мне приходилось концентрировать, то теперь её страсть сама пробуждала тело. Я не знал, как к этому отнестись. Да и зачем знать, если проблемы выбора нет и в помине.

На удивление, «квики» не расслабило, а раскачало/завело нас, словно бы в воздухе действительно творилось что-то хронически-возбуждённое, непрерывное. Мы обсуждали (я, скорее, поддерживал разговор из общего озорства, но она шутила с нарастающим неистовством), как подстрелить оленя для свадебного стола (несколько раз они перечёркивали нам дорогу, доказывая честность швейцарских дорожных знаков), как поджечь деревянный мост в Люцерне («да потому что он – уже фальшь, уже подделка, так пусть хотя бы сгорит, как настоящий, а если нет, то хоть лебедя давай украдём на ужин»), как расколошматить витражи Шагала в Цюрихе («Это-то тебе зачем?» «На счастье!»).

Вечером, в случайной деревенской гостиничке, уже лоснясь от фондю и сыра, мы с ленивым взаимным удовольствием болтали обо всём, что попадалось на язык/мысли/глаза. «Тебе нравится эта икебана? Вон, на окне -- ёлка, розы, кукла и веник?» -- спросила Натали. «Да»,-- ответил я раньше, чем успел удивиться тому, что мне может это нравиться. «Странно. Я думала, тебя от такого коровит.» «Коробит.» «Я, кстати, думаю над словом из трёх букв. Зло?» «Это существительное... а, да, и наречие. Но нет.» «Нет?» «Нет -- это уже точно не наречие.» Никто из нас не рассмеялся.

А потом я как-то незаметно и неожиданно дал себя уговорить явиться на свадьбу.