ЗЫ.

[l_u]

Часть 1. "Укус за бочок".
Часть 2. "Ростовщик мести".
Часть 3. "Пустое множество".

Часть 4. Объективное вменение.

30. Раз в неделю я.

31. Я так и не.

Я так и не решился устроить дома пожар, не хотелось тратить время на ремонт, да и к приезду Ксюши не успел бы. Вместо этого я рассказал отцу как выглядит наш трёхкомнатный чулан глазами современной девушки. Отец, рыча «я нездоров, я несвободен, я завишу от тебя», согласился выкинуть процентов тридцать того, что я намечал, а так как намечал я процентов восемьдесят, то хлама стало почти на четверть меньше. Увы, особо ненавистные мне дубовые стулья-монстры остались в холле. Теперь отец уже мог ночевать в своей комнате, а я занять его место в холле и освободить свою комнату для Ксюши. Хорошо, что настроение после Парижа у меня было приподнятое, в итоге оно всего лишь опустилось до уровня моря (не Мёртвого). Я полагал, что наша стычка даст мне хоть какой-то передых, но отец увязался со мной в аэропорт, хотя меня не покидало ощущение, что не надо бы – первые ростки приязни не терпят садовников.

О приезде Ксюши я думал с тоской. Отец же успел проникнуться к "бедной брошенной девочке" сочувствием, часть которого уже вылил на мою дымящуюся голову. Вчера он сказал, тихо/проникновенно, что я должен найти себе постоянную женщину/жену, которая сможет позаботиться о Ксене. И помрачнел, осознав, что беспокоится не об одной Ксюше. И я, и он, оба не умеем готовить.

Ксюша сразу зацепилась за меня взглядом и стала как будто выбирать леску, хотя приближалась она, а мы с отцом стояли у прозрачного ограждения, омываемого водой, как ветровое стекло в ненастье. Я помахал рукой.

-- Которая? -- заволновался отец. -- Та?
            -- Да.
            -- На тебя не похожа. Это хорошо. Взрослая какая.
            -- Я тоже.
            -- Что -- тоже?
            -- Тоже взрослый. Оставь свои педагогические рефлексы. "Не похожа", "хорошо"... Не надо. Сейчас -- не надо. И вообще.
            -- Тихо ты!

Ксюша бросилась мне на шею чуть раньше, чем можно было ожидать (вообще нельзя было ожидать после питерской прохладцы), получилось -- почти прыгнула. Мне пришлось подхватить её за талию. Лёгкая асимметрия, чуть превышающая то взаимное отклонение от полной фронтальности, которое происходит перед поцелуем, заставила меня, сохраняя наше общее равновесие, сделать четверть оборота влево. Ксюше показалось, что я её закружил, она повисла на мне, чуть согнув ноги, смеясь, и мне не осталось ничего другого, кроме как завершить круг, крепко прижав её. Под моими ладонями была горячая кожа (мода на голые животы). Ксюша целомудренно чмокнула меня в щеку, разжала руки и теперь съезжала по мне, проползая через сжатые ладони вспотевшим животом, пальцы мои считали её ребра, большие пальцы поддерживали беззащитную грудь вместо бюстгальтера, и свитерок её лишь полускрывал то, что творилось под ним. От неё пахло яблочным табаком.

-- Здравствуй, Ксеня! Я твой дедушка Гриша,-- громыхнул отцовский голос, настроенный на средних размеров класс.

Кажется, мы вздрогнули.

Благодаря отцу, за сорок минут поездки я узнал о Ксюше больше, чем сам сумел бы за год. Он не стеснялся спрашивать. Оказалось, что Ксюша уже побывала замужем ("красивый дурак"), развелась через три месяца ("да ну, какие дети, от дураков не размножаюсь"), бросила филфак ("да ничему они там не учат"), сменила несколько работ ("да все они одинаковые -- "4К": комп, кофе, команда, кровать... шучу"), чем собирается заниматься здесь не сказала ("решу, когда овладею обстановкой"), готовить не умеет ("мама не хотела, чтобы я крутилась на коммунальной кухне"). Про Олю он тоже многое выяснил.

Затем, неясно зачем и почему, отец начал возвращать информационный долг -- рассказывал о своей второй жене ("твоя неродная бабушка") с неизвестными даже мне подробностями о её жутких последних месяцах, перескакивал на первую жену ("твоя родная бабушка"), много говорил о себе, а потом и обо мне, не жалуясь на меня прямо, но создавая нелестный контекст, а потом словно извиняясь за него, начинал жадно хвалить меня за какие-то достоинства, вряд ли во мне присутствующие, если честно. Уверен, что Ксюше это было неинтересно, но она не перебивала, только всё чаще перебрасывала взгляд с меняющегося пейзажа на моё застывшее лицо.

-- Почему ты сбрил усы?-- вдруг выдохнула она.
            -- Зря?
            -- Нет. Так лучше. Дурацкие были усы.
            -- Да не было у него никогда усов! -- возмутился отец. -- О чём вы?

Когда она вошла в мою квартиру («ой, какая дверь хлипкая, в Питере уже таких нет, все боятся») и прошлась по ней, отец принялся оправдываться, что он только что переехал и вот – не успели ещё много чего.

 -- Ерунда,-- сказала Ксюша,-- я привыкла к коммуналкам. Разгребём.
             -- Классная койка! -- сказала она, плюхнувшись на мою кровать. -- И это всё мне одной?
            -- Почти,-- кивнул я, ощущая, что не могу до конца избавиться от неловкости.-- Здесь остались кое-какие мои вещи, так что иногда буду заглядывать.
        -- Ага,-- согласилась она.-- Только не стучи. А то у меня режима нет, я сплю урывками, когда приспичит. Кто разбудит – враг... Па, а вот хотела тебя спросить. Какое у тебя главное место в твоём городе?
            -- Стена Плача, конечно! -- ответил отец, пока я пожимал плечами.
            -- А можно мы ещё сегодня, пока светло, туда сходим?
            -- Ну конечно! -- обрадовался отец.-- Это очень правильно – в первый же день идти к Стене Плача. Я хоть и атеист, но историк. Это дань истории нашего народа на нашей земле,-- тут он смущенно кашлянул.-- Сейчас, покормим тебя и отправимся. От нас это не так уж далеко. Я купил курицу-гриль. Все вместе и пойдём. Или у тебя дела, Фима?

       До самого парка Независимости Ксюша и отец охотно отвечали друг другу на любые (чаще идиотские) вопросы. Отец слегка задыхался, ритмы шагов и разговора всё время разъезжались. Ксюша тоже придыхала, но оказалось, что не астма (отец, конечно же, спросил), а «просто так, привычка, наверное».

         По нешироким улочкам плохо получалось идти втроём, поэтому чаще я оказывался один, позади, нависая тушей над их хрупкой зарождающейся приязнью, вроде как охранник. Чуть отставая, я мог её рассматривать. Ещё в Питере я обратил внимание (нельзя было не обратить) на её необычную походку. Ксюша просто шла, а мысли в голову лезли о стелющейся в охотничьем беге кунице. Как это получалось – непонятно. И перехватывающий диссонанс трогательной узкой талии со зрелой подвижной задницей.

        Лишь в парке Независимости, спрямляя путь по приободрившейся зимней траве, мы смогли перестроиться в шеренгу.

  -- Па, а комп у тебя один? -- Ксюша, наконец-то, переключилась на меня.
            -- Хочешь, я тебе свой отдам? -- тут же вызвался отец.-- Он у меня совсем новый! Мне его Фима на Новый год подарил. Подарил, а сам уехал на две недели. Так он и стоит, не подключённый. Я же сам не умею. А Фиме всё не до нас... не до нас с компьютером... Хочешь?
            -- А тебе, правда, не надо? Хочу ещё как! А я тебя буду учить им пользоваться. Ага? Хочешь?
          -- Хочу ещё как! -- просветлел отец.-- Фима, знаешь что... ты нам с Ксеней его как надо подключи. Интернет там, провода, наушники, чтобы всё было, как у тебя. А дальше мы сами.

Парк был залит зимним, а по прежним ощущениям – октябрьским солнцем, как холодец – застывающим желатином. Было полное ощущение, что все присутствующие движутся, преодолевая вязкость времени, солнца, парковой праздности и прочих атрибутов того странного состояния полуспячки, которое бывает в вольные зимние дни при лёгкой кислородной недостаточности. Незлобный солнечный свет усиливал контрастность узловатых чёрных стволов деревьев. На траве сплелись худые, пластичные, одетые в чёрное/облегающее мальчик с девочкой, похожие на ожившие стволы.

            -- Па, а вот Израиль ты считаешь здоровым или больным?

  Ни то, ни другое. Не говорить же ей, что Израиль напоминает мне расшатанный зуб, который скользит и хлюпает в развороченной ране, но цепляется из последних сил корнями за почву, заставляя весь организм страдать (о, Господи, это уже из лексикона Натали с Полем), хотя и смысла в том нет, да кроме того -- хруст от сжимающих железных щипцов, тянущих прочь. Но если не цепляться корнями, путь один -- в плевательницу.

    Я всё ждал, чтобы отец снова за меня ответил, но он молчал. Пришлось мне:

     -- Израиль находится в хроническом пограничном состоянии.
                 -- Приграничном,-- поправил меня отец.
                 -- Ну да,-- не удержался я,-- он нездоров, он несвободен, он зависит от меня.

   Отец обиженно отвернулся, а Ксюша, блеснув глазками, принялась выяснять как именно Израиль от меня зависит.

    К Стене я хотел, по обыкновению, пройти через нелюдный/нелюдимый Армянский квартал, но отец пожелал распустить перед Ксюшей павлиний хвост арабского рынка. Ему очень хотелось купить ей что-нибудь, отец был смешно настойчив со своим «как это ничего не нравится?» и, в конце-концов, Ксюша, заговорщически поглядывая на меня, позволила отцу выбрать для неё рюкзачок. Тут отец струсил, что не оправдает доверия и переложил ответственность на меня, Ксюша его весело поддержала. А я переложил ответственность на Натали -- уверенно ткнул в знакомый рыжий кожаный мешок с вытесненным верблюжонком и надписью «Jerusalem». Кажется, Ксюша решила, что я что-то в этом смыслю.

     Со Стеной Ксюше повезло – на площади перед ней как раз творилось военно-этническое действо: нестройные, но упорядоченные ряды взбудораженных, готовых к пафосу солдатиков, флаги, микрофоны, офицеры, бравый военный раввин с закатанными рукавами, толпа родственников и зевак вокруг. Принимали присягу. Я хорошо отношусь к этому зрелищу, оно трогательное и гордое.

     -- Ой, что это? -- Ксюша оживилась от неожиданного представления.
        -- Это элитные боевые части,-- продемонстрировал осведомленность отец.-- Только лучшие из лучших удостаиваются чести принимать присягу в этом священном даже для атеиста месте!

      Кажется, в моей квартире будет теперь проводиться перманентный урок обществоведения.

     -- Боевы-ы-ые? Так вон же девушки!
                -- Да! -- просиял отец.-- Такая у нас армия!

       Я присмотрелся: солдатики уже получили Тору и М-16, и теперь командиры и командирши (те самые девушки, поразившие Ксюшу) напяливали на них синие береты «манаиков». Я не стал объяснять, что это дружно ненавидимая всей армией военная полиция.

       Ксюша досмотрела церемонию до конца, потом захотела вложить записку в Стену. Озорно глядя на меня, что-то написала на добытом отцом листочке и ушла общаться с Высшей силой к правой (женской) части Стены. Я увидел, как её отловили на входе и снабдили косынкой. Отец потоптался и молча ушёл налево, в мужскую часть.

    А я остался ждать. Там, где армия приоткрывается для родственников, всегда возникают интересные пересечения отдалённых, почти параллельных слоёв. Птенцы, избавившиеся от пуха бесцветных беретов, гордясь своим синим оперением, отправились под материнские крылья, за домашней едой. На площади развернулся стихийный пикник. Родственники кормили и кормились.

      Рядом со мной, на бордюре, вокруг счастливого солдатика расположилась большая восточная семья. Самый старший был похож на сытого суслика, "столбиком" озирающего окрестности у своей норы (когда эти грызуны как бы поверх всего смотрят и обязательно выдвигают вперед резцы, даже если не выдвигают). У дам, сквозь капрон и черные кружева, лезли телеса из всех щелей (просторные накидки лишь привлекали к этому внимание). Младшее поколение было необычайно красиво -- похоже на пантер и обтекаемо. Что-то такое у них обсуждалось животрепещущее, может быть даже и не связанное с армией. Солдатик молча улыбался и наворачивал. Старший суслик вдруг вскочил и бросился к паре "князей Торы" -- молодых литваков в щегольских черных костюмах и при галстуках:

  -- Извините, но мы никак не можем понять... если вы можете помочь... Где тут Шхина?
       -- Да! Да! -- заорала молодуха с диковатым азиатским лицом, какие появляются у восточных евреек после стандартной косметической операции по облагораживанию носа.-- Я ему говорю, это мой отец, что Шхина везде, и нечего её искать, если она уже тут, а он хочет чтобы было конкретное место!
            -- Какаянах Шхина? -- цедили молодые пантеры, вылизывая пальцы в хумусе.
            -- Шхина со времен Первого Храма ушланах,-- уточнил один.
            -- Второго, маньяк,-- возразил ему брат.
            -- Первого, идиот,-- рыкнул брат на брата.

   Литваки прервали беседу и плавно развели руками:

  -- Шхина -- это сложное понятие, господин мой... Она, да, есть, но не везде и не всегда, её нужно чувствовать... Всё не так просто...
            -- Шхина дана всему еврейскому народу! -- завизжала молодуха, тряся огромным чёрным бантом.-- Папа, да сядь уже, мне парней не видно! Всему народу дана Шхина, поэтому ешь уже питу и не отвлекай никого, мы потом пойдем к Стене Плача!
            -- С чего это вдруг – везде?! Шхина была в определённом месте! -- заорал вдруг обиженно суслик.-- Была! Она просто обязана быть в этом месте! Там, на Храмовой Горе! И вы все знаете прекрасно это место! Если я туда сейчас поднимусь...
            -- Ты никуда сейчас не поднимешься! -- запричитали в голос женщины.
            -- Кусэммакнах,-- тихо промурчали пантеры.
            -- Ты не можешь мне указывать! -- орал суслик со слезой, жестами взывая к справедливости.-- А вы, парни, ответьте мне, ответьте! Если там была Шхина, если нам её туда положили, то где, где она?! Где она, когда я пришел с семьей в Иерусалим, на присягу внука, чтобы её тут застать, а её, получается, нет?!!!
            -- Это не совсем так, господин,-- тихо сказал молодой литвак.
            -- Где она теперь?! -- ревел суслик на всю площадь.
            -- Почему гудит табор? О чём ор? -- поинтересовалась вернувшаяся первой Ксюша.
            -- Не могут локализовать Божественное присутствие,-- честно объяснил я.