ЗЫ.

[l_u]

Часть 1. "Укус за бочок".
Часть 2. "Ростовщик мести".
Часть 3. "Пустое множество".

Часть 4. Объективное вменение.

30. Раз в неделю я.  31. Я так и не. 32. Этот раздел я. 33. Меж тем, я.

34. Я оказался жертвой.

Я оказался жертвой победы ХАМАСа на выборах. Я слонялся по квартире в поисках чистой рубашки (сначала нашёл лифчик и стринги), утюга (стопка колготок), одеколона (чуть не опрыскался чем-то сладко-томным), а торжествующий отец ходил за мной и воодушевлённо/трагично напоминал, что ещё тогда, за чаем, он предсказал победу исламистов на парламентских выборах, а все над ним смеялись, "и ты особенно". Процедура растягивалась, потому что любопытная Ксюша следовала по пятам за нами и задавала уточняющие вопросы. Не смотря на это, я умудрился собраться. Тогда отец замолчал, они порассматривали меня, потом Ксюша спросила – а куда я, собственно, не на свидание ли, а если нет, то нельзя ли со мной, а то скучно. Я не собирался брать её с собой, но почему-то согласился, кажется назло отцу.

Пока Ксюша торопливо собиралась (так торопливо, что даже не закрыла дверь в комнату), я осознал, что вечеринка афганцев -- не лучшее место для юной леди, хоть и успевшей сбегать замуж. Ксюша уловила лишь слово «вечеринка» и оделась довольно рискованно. Отец перевёл на меня укоризненный взгляд классного руководителя и поджал губы. Я лишь пожал плечами – всё равно сегодня Ксюшу не спасла бы от слишком назойливого внимания даже фабрика «Большевичка».

Глупо было брать её с собой. Зато, впервые за всё время, мы остались вдвоём. И первые минуты молчали, словно адаптируясь к новой ситуации. Я несколько раз хотел начать разговор, но в каждой придуманной фразе обнаруживал какую-нибудь двусмысленность, если не инцестуозность. Был, правда, один прямой вопрос, который я не задавал все последние дни, как казалось из-за присутствия отца. О шрамах на левом предплечье. Но и сейчас вопрос не задавался. Она это точно почувствовала и заговорила почти шёпотом:

-- Па... а у тебя подружка есть?
            -- Подружки – это у тебя. А у меня – женщины. Тебя дед не достал? -- я свернул тему.
            -- Ага,-- кивнула Ксюша.-- Но не очень. Он хороший. А я?
            -- Ты тоже.
            -- Да нет, я в смысле – а я не достала?
            -- Кого?
            -- Тебя.
            -- Я рад, что ты со мной.

Она неожиданно забежала чуть вперёд и заглянула мне в лицо:

-- Да? Не врёшь?

Мы шли быстро, и я чуть не сбил её с ног. Врал, конечно. Или не врал?

-- Ой! Чокнулись,-- выдохнула она, уцепившись за меня, чтобы не упасть. Я тоже её обнял – чтобы не упала. Она запрокинула голову, закусила губу. Я понял, что тоже стою с прикушенной губой – кровь не водица.

Нас обошла аккуратная старушка с собакой. На собаке красовалась курточка до середины спины. "Почему это она без трусов?" -- поинтересовался Волчок. Если бы собака была в обычном виде, эта мысль не возникла бы. Вот так и люди часто применяют что-либо не по назначению (те или иные курточки), вызывая ложное срабатывание ассоциаций.

Пока я объяснял Ксюше что такое «21-й профиль», мы пересекли улицу Бецалель и нырнули в Нахлаот.

-- Как в коммуналку попали! -- оценила она маленькие узкие улочки/извивы, образующие коридорную систему этого старого квартала.

В «21-ом профиле» я застал наполовину заполненный крепкими мужичками правый зал и Малкина, держащего круговую оборону у стойки. На него наступал Косинус с афганскими борзыми активистами. Суть претензий сводилась к «пускать – не пускать» посетителей в левый зал. Косинус считал, что снял бар целиком. Малкин объяснял ему, что он не только не снял бар, но даже и выделенный им правый зал не снял, а просто зарезервировал сорок мест, что вот они, эти места, а целый зал ему выделили исключительно по блату, из-за Эфраима. Тут Малкин увидел меня и возопил:

-- Эфачка! Разбирайся с ними сам, да? Только учти, сегодня молодняк валит из армии, и это почти половина нашей недельной выручки!
            -- А, Эфа! -- Косинус демонстративно обнял меня, косясь на Ксюшу.-- Вот, значит, зачем тебе деньги. Ну да, ну да. Слышь, Эфа! Давай я прямо сейчас выкупаю у тебя половину акций, пока ограниченный контингент не собрался. А чё, чековая книжка у меня с собой, а? -- Он помахал чековой книжкой почтового банка. Я понадеялся, что Малкин не опознает это свидетельство полной финансовой несостоятельности Косинуса – в этом недоделанном банке даже комиссионных не брали. Впрочем, он же уже дал Малкину гарантийный чек, так что неважно.
            -- Не сейчас! -- одёрнул его я. Переигрывал, сволочь.
            -- Жаль,-- почувствовав, что им недовольны, Косинус смущённо спрятал чековую книжку, бормоча,-- просто хотел... сразу... чтобы уже всё сделать как надо сейчас, пока трезвые все, а потом оттянуться по-кайфу...
       -- А чем вам солдатики в левом зале помешают? -- поинтересовался я, зная манеру Косинуса заглатывать дающую руку.

Косинус блудливо переглянулся с борзыми афганцами и пожал плечами, смиренно заметив:

-- Нам? Да мы, Эфа, боимся, что мы им мешать будем. Зачем мне портить имидж заведению, владельцем которого я на днях стану?! -- последнюю фразу он, глядя на Малкина, произнёс точно с той интонацией, как нас учили в школе на английском -- с истеричным вопросом в конце, это называлось «тьюн ту».

Я поднял бровь.

-- Ну, совладельцем,-- легко согласился Косинус.-- И потом, когда всякая дискотня начнётся. У них одна музыка, а нам другая нужна.
            -- Условие, что музыку заказываем мы! -- рыкнул контингент.-- И пусть тогда сидят в своём зале.

Малкин всплеснул руками и ушёл к окну.

   -- У нас нет музыки,-- ответил я.
              -- Ничё, у нас с собой! -- успокоил контингент.-- Мы люди бывалые. Даже если у вас выпивки нет, у нас с собой найдётся.
          -- У нас выпивки хоть жопой пей! -- заорал Малкин от окна.-- У нас профессия такая – людям выпивку продавать! Не надо, вот не надо с собой спиртное приносить! Понятно, да?!
             -- Ништяк,-- подытожил Косинус.-- Так и решили-порешили. Музычку с собой, спиртное ваше,-- он подмигнул своим.

Косинус был как раз в своей оптимальной кондиции – уже не в злобном похмелье, но ещё даже не на первом витке штопора. Он производил неверное, но убедительное впечатление задорной пружины, только что выпущенной из сдерживающих тисков и весело дребезжащей и вихляющейся. На нём был чёрный свитерок с надписью «Проверен на вшивость». Косинус, с видом знатока, просканировал Ксюшу снизу вверх (она, как бы уходя от этого взгляда, чуть прижалась ко мне) и одобрительно/завистливо кивнул:

-- И за что тебя, Эфа, бабы любят? Ты бы хоть познакомил.
            -- Это Константин, друг моего детства. Это Ксения, моя дочь.
            -- Дочь?! -- опешил Косинус и заулыбался.-- Дочь... это хорошо, это хорошо.

Оказывается, отцам неприятны мысли других мужиков об их взрослых дочерях. Это было чуть ли не первое спонтанное ощущение отцовства (отцовства?). Косинус потёрся вокруг нас, но его отозвали и он, оглядываясь, всё-таки ушёл, а Ксюша стала выяснять, даже как-то слегка недовольно, что-ли, зачем я продаю такое эксклюзивное место, совершенно прекрасное, она его уже почти полюбила, а я вот вдруг раз – и продаю своему другу, тут она рассмеялась, я так и не понял – шутила или не совсем, но она даже не дождалась ответа, а ушла к правой части стойки – пить пиво и слушать песни, которые афганцы вдруг запели под гитару, вполне стройно и напористо.

Вечер оказался ещё напряжнее, чем предсказывал Малкин. Бар быстро заполнялся. Сначала мне даже понравилось, как Косинус, выплёскивая первую порцию водки для Смерти, обдал ею стоявшего за левым плечом Малкина. Но потом явилась компания молодых ребят, называвших себя «чеченцами». К их появлению афганцы отнеслись настороженно – стали выяснять кто их пригласил. Чеченцы обиделись, они не знали, кто точно их пригласил, но точно знали, что приглашали, ссылались на какое-то объявление в Интернете о вечеринке для всех «русских», воевавших в горячих точках.

-- Тут, пацаны, сегодня не русские, а советские гуляют! -- огрел басом широкий усатый афганец, похожий на раскормленного друза.
            -- Шурави водку кушают! -- поддержал старый мальчик в джинсе.

Чеченцы уже начали предвкушающе улыбаться, кажется, расклад «один к четырём» их не слишком смущал, наверное им казалось, что старшее разжиревшее поколение не выдержит натиска. Афганцы тоже оживились в предчувствии дрессуры «оборзевших салаг». Бледный Малкин привалился к стойке рядом со мной и выдавил знакомое:

-- Эфачка... я тебя прошу!

Видимо, на лице у меня что-то такое проступило, потому что он добавил, потыкав в левый зал:

-- Перед людьми же неудобно выйдет!

Я усадил чеченцев за стойку и пообещал, что для них приготовят стол. Это должно было, как минимум, отодвинуть драку. Вожак тут же начал клеить Ксюшу, а она умудрялась иронично посматривать в мою сторону и благосклонно внимать бритому качку с библейско-бараньими глазами. А я, чтобы не заводиться, крутил мысль о том, что дети (даже самого старшего возраста) – это стволовые клетки мироздания. В юности, когда общение не дифференцированно, так легко находится общий язык между двумя стволовыми клетками. А дальше начинается дифференцировка, и всё -- нервные клетоки общаются с нервными, эпителий -- с эпителием.

-- Мы накрываем им отдельный стол чуть в сторонке,-- сообщил я пока ещё вменяемому Косинусу.
            -- Исключено.
            -- Почему?
       -- Ты что, вообще не догоняешь? С нами, например, Тарас,-- Косинус кивнул на «друза».-- Он с Украины. Он их убивал.
            -- Зачем? -- не понял я.
       -- За денюшки,-- пропел Косинус.-- А чё ему было делать? Мы его никто не осуждаем, никто. Снайперам чехи хорошо платили.
            -- Чехи? -- ошалел я.
            -- Ну не духи же!-- заржал Косинус и хлопнул меня по плечу.-- Ну ты тупой! Не сечёшь ни разу, Эфа! Да оно тебе и незачем. Нельзя нам, короче, с ними вместе. Много чего попортим. Имущество, тела... Слышь, Эфа! А у тебя тут это всё как, застраховано же?
            -- Нет,-- строго сказал я.-- Не застраховано. Даже не думай. Не застраховано.
            -- Ну да!-- хихикнул Косинус.-- У всех всегда всё застраховано. Кроме меня... Не подпускай их к нам, короче.

Короче, чеченцы с трофеями (Ксюша и бутылка водки от заведения) ушли в левый зал. Афганцы проводили их задумчивыми взглядами людей, не знающих на что потратить выделенный адреналин. Тут кто-то вспомнил, что «палесы-то ХАМАС себе выбрали». Необходимость их «поучить» осозналась тут же и мгновенно приняла конкретную форму: «Бойцы! У меня в багажнике М-16, я его только что нашёл в соседнем зале, так, допиваем по-быстрому, находим ещё пару стволов, там есть, и выдвигаемся».

Я рванул в соседний зал. Сразу увидел парня с тем самым выражением лица, которое может быть только у потерявшего личное оружие, но ещё не потерявшего надежду на чудо. Потом он потерял и её. И заплакал. Автомат обошёлся мне в ящик водки. Это была единственно правильная, но плохая идея. Халяво-водочный коктейль подмыл мозги Косинуса. Уже через полчаса он требовал, чтобы ему, как без пяти минут владельцу, выдали ещё ящик в счет будущих дивидентов. Потом Косинус громко развивал идею о создании здесь, прямо вот в этом зале, постоянно действующего клуба афганцев, а остальные пусть отдыхают в другом, но надо немного скинуться, потому что ему немного не хватает, чтобы выкупить у во-о-он того шкафа его долю. Скидываться не стали, но предложили снизить стоимость заведения прямо сейчас и намного, не может же бар с разбитыми окнами и развороченной стойкой дорого стоить. Но это было лишнее, ещё до этого ко мне подошёл Малкин с лицом цвета капитулянтского флага и сдался, приняв все мои условия. Окно они всё же разбили, но всего одно и без насилия, бутылкой, можно считать – случайно, я простил.

Чеченцы Ксюшу, всё-таки, подпоили. По дороге домой она висела на мне и лезла целоваться. А я представлял, что сейчас, не уведи я её, на моём месте был бы/были бы... и зверел. Во всех смыслах.

На афише трезвая двухмерная целеустремлённая женщина затаскивала в машину трезвого двухмерного целеустремлённого мужчину. Меня это тоже как-то целеустремило. Мы обошли хамски брошенный на тротуаре джип. В тумане запотевшее ветровое стекло молочно отсвечивало, а чёрные протёртые «дворниками» дыры казались чёрными очками, что придавало хамской железяке крутизны.

А у центра Жерара Бахара шёл поздний театральный разъезд. Отъехал сыто отрыгивающий мотоцикл. Машинам отключали сигнализации, от чего они повизгивали так, словно к ним лезли под подол.