ЗЫ.

[l_u]

Часть 1. "Укус за бочок".
Часть 2. "Ростовщик мести".
Часть 3. "Пустое множество".

Часть 4. Объективное вменение.

ОБЪЕКТИВНОЕ ВМЕНЕНИЕ, привлечение к угол. ответственности
к.-л. лица без установления его вины. В СССР не допускается.
(СЭС, 1980)

30. Раз в неделю я.

Раз в неделю я проставлялся. Вернувшись из Европы, я не стал нарушать традицию. Они собираются, все трое. И пьют на троих. Ну как -- пьют... распивают хорошую бутылку красного сухого в моём (всё никак не продам) "21-ом профиле". Они кивают официантке Диночке, когда она, улыбнувшись, наливает в бокалы маслянистый тёмный напиток — то ли сладковатую кровь, то ли солоноватый мёд этой земли (мерло с Голан, базальтовая почва) и ждут, кто первым нарушит молчание, кто первым скажет тост, от которого и начнется разговор, разговор трех союзников, недолюбливающих друг друга, но разумных и понимающих, что они друг другу нужны. Три союзника, как СССР, США и Великобритания во Вторую Мировую. Угу, была ещё Франция. Отец до сих пор не понимает, как это легко и позорно побеждённое государство оказалось среди стран-победителей. Но это как раз просто -- счастливая способность шлюхи отряхиваться...

Вот чёрт! Кажется, особенность нашей фамилии – вступать в личные отношения с Францией. Одержимость (не слишком навязчивая, но хроническая) моего отца "французским коллаборационизмом" ещё не худшее в пакете нашего странного сосуществования, которое симбиозом не станет. Отец уверял, что слово "коллаборационист" появилось во Франции, в последнюю Мировую (странное прилагательное для существительного "война"). "Они сами придумали себе кличку! -- клеймил он, размахивая чёрным коленкором словаря иностранных слов 1954 года издания, вывезенным из России.-- Они хотели откупиться от общечеловеческой памяти, придумав специальный термин и сделав вид, что сдают несколько предателей. Ан нет! Это -- нация коллаборационистов!"

И не надо было мне заикаться про французское сопротивление. Отец тут же закидал меня малоизвестными цифрами («А ты знаешь, что воюющих за Гитлера французов погибло в два раза больше, чем воюющих против него?») и фактами («Кто до последнего держал оборону Рейхстага? Думаешь, немцы? Нет, французы из дивизии СС «Карл Великий»! Не знаешь? А что ты сделал, чтобы знать?») Тут он прав -- сопротивление было, скажем, в Югославии или Белоруссии -- настоящее, стадное, молчаливое. Французы умеют превращать позорные поражения в блестящие дипломатические победы так же органично, как израильтяне превращают блестящие победы в позорные дипломатические поражения. Французы умеют жить. И сегодня Интендант, как-то стыдливо усмехаясь, словно его окончательно достал мой отец, провозглашает:

ИНТЕНДАНТ: За неумение жить!

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Потому что умением жить мы завистливо восхищаемся, а неумению -- порой восхищенно не завидуем.

ИНТЕНДАНТ: Брезгливо восхищаемся. А не завидуем -- да, восхищенно. Но все-таки слишком редко.

СТРЕЛОК: Умение жить без умения умирать не стоит и отстрелянной в дерьмо гильзы!

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: А зачем уметь умирать. Ещё ни у кого это ни разу ни не получилось. Лучше уж уметь не умирать.

ИНТЕНДАНТ: Ну-ну, не умирать, ради того чтобы рассказать потом, как умирали остальные.

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Кто-то же должен...

СТРЕЛОК: Все должны! Все в неоплатном долгу перед павшими!

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: О, господи... Скорее бы уж стать в неоплатном долгу лично перед тобой.

СТРЕЛОК: Пуля -- дура. Кто знает...

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Дура. И ищет себе пару. Тебя. Ха-ха-ха.

ИНТЕНДАНТ: Земля имеет форму пули...

СТРЕЛОК: Земля -- имеет всех.

Почти всегда (после трансфера из Газы как-то особенно неопрятно) их застольные разговоры размазываются по "смыслу жизни", словно насекомые по ветровому стеклу, оставляя дрожь прилипшего прозрачного крылышка и омерзительный бурый след. И почти всегда моя тройка к этому моменту грустна/депрессивна (даже Стрелок) и философична настолько, чтобы согласиться (все трое!), что смысла жизни нет, а если и есть, то он неуловим, как запах духов в анатомичке.

И каждый раз я с трудом удерживаюсь, чтобы не вмешаться и не пояснить, что это детский подход, замешанный, как куличики из песка на воде, на бинарности безвременья. Ибо -- как это "неуловим"? Просто это как прогноз погоды: на много лет вперед его как бы и нет, а краткосрочный есть и весьма точен. А какая будет погода через несколько секунд можно предсказывать почти безошибочно. Для меня, в отличие от остальных, ближайшая секунда, минута и даже час обладают внятным смыслом. А иногда, если повезёт, то и ближайшие сутки. Термина же "ближайшее время" я избегаю, хотя он и соблазнителен. Аморфности вообще надо избегать. Как и вмешательства в интимные процессы, в эту шахматную игру с самим собой. Поэтому каждый раз я удерживаюсь от реплики в их споре. Потому что подобное вмешательство -- это как наложение щипцов на головку рождающегося ребёнка. Даже... даже если знаешь, что он – чудовище (а как ещё назвать торжественно-приподнято-плохое, что заждалось меня).

            Чаще всего Малкина в баре я не застаю. Малкин функционирует в рабочее время, он должен совпадать с поставщиками, производителями, исполнителями и прочими дневными животными. А потом, когда они превращаются в свободных, ищущих вечерних развлечений людей, в "21-ый профиль" прихожу и я. Уже не ежевечерне (я занят, занят!). Малкин, после моей «предсвадебной экспедиции», смотрит на меня, как на банкомат, проглотивший его кредитку и требует отдавать общему делу хотя бы время, если уж он не может отследить, отдаю ли я силы. Мою долю в бизнесе надо срочно продать, я и так с этим затянул.

            "21-ый профиль" -- это воплощение моей не очень внятной идеи. В какой-то момент моей прошлой/спокойной жизни, я, созерцая обочину, въехал в зад Малкинского старенького, но БМВ. Малкин и теперь любит (почему?) рассказывать новым работникам, как он удивился, когда, выплескивая на меня весь чёрный словарный запас, не увидел на моём лице ответной волны -- ни гнева, ни смущения. Я и правда тогда был озабочен чем-то чужим, мелким, но заставляющим зависать мысли. Малкин этого понять не смог, вот это я хорошо помню -- он как бы созревал прямо на глазах, багровел и напрашивался. А когда я, уловив акцент, сказал ему по-русски: "Мужик, да ладно, починю я твою машину из трёх букв", он замер и заржал.

    Потом уже логика ремонта машины влекла нас за собой по гаражам и застольям. У Малкина оказалась обкатанная история про кооперативное кафе, которое он раскрутил в Киеве перед отъездом и из которого бежал чуть ли не "в женском платье, как Керенский, ну, война крыш -- это та же Гражданская, понимаешь, да". Он хотел повторения триумфа, но боялся вкладывать "поднятые в Израиль бабки", потому что не мог понять, что заставит посетителей идти именно в его заведение, если "шинков на каждой улице больше чем парковок, а вместо каждого прогоревшего -- тут же три новых". И тогда я сказал ему, что во всём мире в автобусах транслируют музыку, а у нас -- новости, поэтому можно ожидать, что и жевать мы предпочтём под политику, если, конечно, умело её упаковать. Малкин поймал мысль, как голодная собака -- кусок, сразу оживился, уставился на меня блестящими глазами и потребовал конкретизировать.

  Мне было несложно накреативить ему некий "политический бар" с двумя залами, чтобы официантка уже на входе спрашивала посетителя, налево или направо он предпочитает. Ну, а дальше в каждом зале соответствующие шаржи, карикатуры и лозунги на стенах, подобающие названия для блюд и коктейлей. "И пару официантов поплечистее, да. Для особо политически буйных!" -- Малкин черканул пальцем по воздуху, словно поставил "птичку". "Каждое блюдо имеет два паспорта,-- подхватил я.-- Например, цыплёнок табака в одном меню -- "Голубь мира", а в другом -- "Падший ястреб". "И ленточки! -- воскликнул Малкин.-- Обязательно ленточки! Голубые в левом и оранжевые в правом!" "А свиной стейк мы будем называть в левом зале «Бодался телёнок с БАДАЦем» и «Запретный плод» -- в правом",-- подливал я креатива. "Класс! -- радовался Малкин.-- Это уже вообще полный кашрут!"

Тогда Малкин был мне симпатичен. И своей красивой типичностью, и уверенностью в правильной последовательности своих мыслей и действий, и здоровыми зубами, как бы рвущими здоровый же трепыхающийся гогот, которым он приветствует нравящийся ему мир. Кудрявость его не сальная, а шоколадная и пружинящая, бодрая и здоровая. Рослый неглупый экземпляр. Отвратительно в нём лишь то, что он искренне себе нравится и как бы приглашает разделить это восхищение окружающих. А если они не, то он совершенно по-детски обижается.

У меня в детстве был медвежонок, даже не плюшевый, а пакле-шерстяной, что ли, цветом как Малкин, точно. И он был с такой же застывшей на морде аутосимпатией. И в него так же игралось до того момента, пока не надоедало, а надоедало довольно быстро -- ну как же, он не двигался, он был слишком самодовольно-застывший и вообще -- для маленьких, для девчонок. И медвежий малкин летел за шкаф, в пыль, в берлогу.

А сейчас живой Малкин, наоборот, играл в меня. Я всё ждал, когда он предложит продать ему мою долю. А он ждал, когда я попрошу его об этом. Придется, видимо, мне -- времени остаётся всё меньше. Впрочем, уже и не важно -- за сколько не продам, на журнозвёзд хватит.

Пока я, тупо глядя в оконную недотьму, размышлял в почти пустом ещё зале на тему предстоящего отцовства ("...рейс Эль-Аля, 11-45, до встречи, папа, уверена, что ты если и не рад, то только об этом и думаешь..."), под окном прошёл Виктор. Кивнули друг другу, он как-то со значением. Ну да, у нас ведь назначена встреча. К его появлению в зале, на моём лице появилось выражение доброжелательного ожидания.

Виктор плохой художник, но истовый и озлобленный гражданин своей попираемой страны, поэтому его карикатуры и политические плакаты запоминаются. Он -- творец, как это ни смешно. Просто -- творец убогого косорылого мира. Все самые злобные, тупые, но "достающие" плакаты на стенах в этом зале -- его. Для левого зала у меня есть пара улыбчивых студентов "Бецалеля", но там уже чувствуется заказ. Виктор же честен, всклокочен и на компромиссы не идёт, предпочитает к чёрту. Этим он мне не то, чтобы симпатичен, но понятен. Малкин его терпеть не может, но в оформление не лезет, это моя сфера.

Сутулый воин с хроническим насморком принёс плакат -- профиль Ольмерта, а рядом надпись красными подтекающими буквами "Политический профиль -- 21". У каждого своя война. Я одобрил и ткнул пальцем в стенку.

Мне до сих пор симпатично название нашего бара. Ведь сначала он, подобно новорожденному у нерешительных родителей, не назывался никак, и мы так уклончиво и говорили "политический бар", но ведь если тебя спросили про название книги, глупо отвечать: "политический детектив". У нас уже было отремонтированное помещение в Нахлаоте со столами и стульями, но ещё без всякого кухонного хлама, когда сыну какого-то знакомого Малкина понадобилось место для вечеринки. Мы, естественно, обрадовались возможности досрочно хоть что-то заработать. Когда обозначилась причина праздника -- парень отмечал удавшийся "закос" от армии и получение 21-го медицинского профиля, мы с Малкиным, посмеиваясь, перенесли тему первой вечеринки на безымянный бар, а потом мне уже не захотелось с таким названием расставаться, но я стеснялся это предложить, пока Малкина не осенило: "Эфачка, а ведь это и есть имя заведения, да!"

            Жалеть о таком выборе нам не пришлось. (О выборе вообще жалеть не надо, это общеизвестно. Разве только в одном случае, когда ситуация столь однозначна и безвыходна, что даже само размышление о неверном выборе помогает хотя бы ощутить сквознячок альтернативы, пусть даже ушедший, пусть даже больно.)

            В конце недели дорвавшиеся до увольнения солдатики отдавались отпускной дури именно в "21-ом профиле", молодая гогочущая военщина плотно заполняла оба зала, отряхивалась от армейской соли, бегала друг к другу за столы, рисовала жуткие каракули на концептуально выложенных на видном месте листах, произносила идиотские речи "за" и "против", а потом и "вместо" и радостно орала в мобильники: "Сладкая, ты где? А я уже наслаждаюсь "21-ым профилем". Сабаба... бэ-кейф... жду..."

Малкин, понаблюдав немного за тем, как обживают наш бар солдатики, выставил перед длинной, разделяющей залы стойкой, пустой круглый столик с табличкой "для трофеев". И точно, каждую неделю на нём появлялись сувениры -- солдатики подбрасывали нам, а на самом деле -- себе, для украшения/освоения пространства, то, что называется на армейском сленге "спер" (даже зная, что русское "спёр" тут ни при чём, я все равно каждый раз вспоминаю его, а не английское "spare"), вещички, которые удалось превратить из военного имущества в сувенир. Много "лейблов" подразделений, большей частью боевых и элитных (всё правильно, чем полноценнее особь, тем прикольнее ей примерить шкуру придурка в "21-ом профиле"), разноцветные береты (некоторые даже с так поразившим Натали "фалафелем", а один и вообще с палестинским "орлом"), ремни с эмблемами, разнокалиберные гильзы и подобное.

Этим столиком Малкин меня даже восхитил. Не идеей в целом (хотя и это тоже), а лаконизмом её. Не ожидал от него. Идеи, как и люди, делятся не только по глобальности, дерзости, созидательности. Они ещё делятся на слуг и хозяев. Одни идеи могут служить центром кристаллизации порядка, раскручивающиеся от них процессы работают на усмирение и организацию хаоса, идеи эти сразу взрослеют, самоорганизуются и живут самостоятельно. А вот другие идеи становятся как бы центром возмущения, они, как больные младенцы, постоянно орут и требуют сил, энергии и всего творца, а в конце-концов приковывают его навечно -- стирать грязные пелёнки. Моя идея превентивной мести именно такова, но тут уж ничего не поделаешь.

ИНТЕНДАНТ: Идея окрыляет, конечно. Но надо понять, что это за крылья -- ангельские или перепончатые.

СТРЕЛОК: Плевать, лишь бы не фанерные, а дюралевые.

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Опять старых фильмов про Отечественную войну насмотрелся?

ИНТЕНДАНТ: А что делать, если папаша их всё время крутит. Терпение, терпение и ещё раз терпение.

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Ничего, приедет дочка, попсой заглушит.

СТРЕЛОК: Собрать всех родственников дома и уйти в казарму.

ИНТЕНДАНТ: А зачем? Он у нас вполне может быть белым и пушистым. Если не себе, то другим.

СТРЕЛОК: Командир?! Хрена. Это пёс его -- белый и пушистый. Сожрёт -- не срыгнёт. Нет, в казарму!

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: А неплохой выход. Ведь к физическому комфорту он относится как аскет, но к душевному -- как сибарит.

ИНТЕНДАНТ: Ты несвободен настолько, насколько ты несвободен по самому несвободному параметру. Насколько коротка твоя самая короткая нить.

СТРЕЛОК: Нить? Вот и я смотрю, что там свисает за нить со стола трофеев? Неуставная. Не амуниция.

ИНТЕНДАНТ: Так это чётки.

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Немедленно убрать! Сколько повторять -- недопустимо демонстрировать такие трофеи. Брать сувениры на память во время обысков у гражданского населения -- это преступление.

СТРЕЛОК: Право на трофей -- законно! Они жизнью рисковали.

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: А если проверка? А если иностранные корреспонденты явятся? А если наблюдатели ООН зайдут?

СТРЕЛОК: А я бы и не возражал, не возражал!

Я пошёл убрать со стола чётки -- нечего поощрять это минимародёрство. А то завтра куфию или хиджаб притащат. Удостоверение палестинского полицейского на столик уже как-то раз выкладывали.

Театр -- с вешалки, а наш клуб-бар начинается с метафоры. Этот столик для трофеев, как и армия в этой стране, связывал правый и левый секторы. Из его нейтральной зоны я отправился проведать левый зал. Там меня ждал/подстерегал вполне ожидаемый Малкин. Он сидел за своим любимым столиком у стойки, перед ним стояли три одинаковых бокала, делая его похожим на напёрсточника. Он уставился на меня довольным рыбацким взглядом и приветливо замахал рукой, чуть активнее чем раньше, когда мы были рады видеть друг друга. Его лицо превратилось в "смайлик", надеюсь, что моё тоже.

-- Боренька! -- крикнул он бармену и красноречиво потыкал в мою сторону перстом, я почти ощутил на себе пластилиновые вмятины.

Я вспомнил, что ещё позавчера должен был продегустировать новые Борины коктейли. Считалось, что у меня вкус тоньше, чем у Малкина и за мной было последнее слово (последнего слова вообще быть не должно, оно всегда корыстно и отравлено тем, что за ним следует; оно или оправдание, или упрощённый лозунг, но всё равно придётся его сочинить).

-- С названиями у нас лажа,-- пожаловался Малкин.-- Коктейлички, на мой вкус -- вполне. Только ты знаешь, как Боренька этот назвал? -- он приподнял бокал с красновато-акварельным содержимым.-- Он его назвал "Право на возвращение", нормально, да? Типа, бармен сохраняет за собой право, что клиент возвратит пойло в унитаз, да? -- он повернулся к стойке и крикнул: -- Зашибись, право на отвращение! Ты бы его ещё "Гуманитарная помощь" назвал, Боренька!

Подтекст был выпуклый. Стыда я не испытывал, а неловкость -- да. До сих пор названия коктейлям и блюдам давал я. Потому что, как говорил Малкин, "отвечал за кураж и антураж". Но мой кураж больше не был вегетарианским, он презирал лозу и злаки. Я так и не привык к крови, но ощущение её перестало вызывать содрогание, а мой (иной) кураж именно что зарождался теперь в невнятном месиве чужих смертей (физической убитого и моральной убившего), как зарождается эмбрион в скользкой смерти сперматозоида и яйцеклетки. "Как бы ты назвал наш коктейль, Волчок?" -- мог бы спросить я, но не имело смысла, потому что Волчку вообще было чуждо любование изысками -- любыми (а называть -- это удел человеческий), поэтому максимум на что бы его хватило -- это прорычать сквозь сжатые челюсти, чтобы я отстал: "Кррровавая Мэррри/Марррия". Но пока я здесь, перед Малкиным, на надоевшей войне за добычу/деньги, надо вернуть сданную позицию, даже если она лишняя, поэтому было очевидно, что названия придётся сейчас придумать.

Боря нависал над столиком из-за стойки, приоткрытый рот намекал, что он по-детски готов к чуду. Понятно было, почему он назвал коктейль "Право на возвращение", эта розовенькая жидкость звала его в детство, к стойке "соки-воды", где в стакане с помидорно-помойной водой полоскали ложку после томатного сока, а грязные ладошки липли к нечистому прилавку.

Я брезгливо отхлебнул из появившегося передо мной бокала:

-- "Касам". Низкотехнологичная самоделка на дешёвых сортах водки. Для бедных. И далёких от темы.

Боря закрыл рот. И опрокинутой "рэгой"/"щепотью никонианской" обиженно выковыривал крошки из стойки.

-- Ну так того и хотели, Эфачка, для бедных, да. Люди-то разные заходят. А у нас ничего дешевле "Коктейля Молотова", да и тот...

Цвет второго был тот же, разве что чуть светлее. И вкус был похож, но ещё сивушнее.

-- "Касам-2".
            -- Точно,-- смиренно оценил Боря.-- Там водки -- вдвое.

Зелёный коктейль был ещё крепче и слишком сладкий. Где-то на границе между приторно-сладким и тошнотворно-сладким. Я назвал его "Зелёной чертой". Малкин кивнул и перешёл к следующей претензии:

-- Эфачка, а этот новый плакатик: "Надутый презерватив вместо сдутого Шарика", или как там, ну с плачущей девочкой... Сегодня его кто-то уже фотографировал. Вчинят иск -- мало не покажется, да. Тебе не кажется, что это уже перебор -- рисовать нового премьера в виде гандона?
            -- Нет.
            -- Значит -- нет... И что я должен делать, когда сюда, по твоей милости, завалят адвокаты "Кадимы"?
            -- Ненавидеть.
            -- Ненавидеть, Эфачка, это с некоторых пор по твоей части...

Скорее, по моей чести, но это не для Малкина, это вообще ни для кого.

-- ... Вот и приходил бы сюда днём, Эфачка, сторожить и ненавидеть. Всё полезнее. И хорошо бы тебе расширить диапазон ненависти, чтоб не на одну "Кадиму". А то у нас залы уже, вроде, и не отличаются. Только ленточки тут голубые, там оранжевые. А заходишь в правый -- там на стене солидняк в костюмчике говорит врачу... ну, что когда отключать Шарона, решит после результатов опросов. Заходишь в левый -- тут это,-- он ткнул пальцем в ближайший постер.

И правда, щука с лицом Ольмерта тащила телегу в море, общипанный лебедь с лицом Переса пытался её поднять, а огромный пузатый рак с лицом Шарона вообще был врыт клешнями в землю, не давая телеге сдвинуться. Справедливости ради надо отметить, что этот плакат я сказал повесить в правом зале, да не проверил. Малкин, конечно, не ждал, что я сниму эти плакаты, просто хотел зафиксировать на случай не слишком вероятных осложнений, что виноват в них буду я. Малкин беспокоился о будущем. Я -- нет.

-- ... Нет, Эфачка, если нам за это проплачено, тогда нормально, тогда это чёрный пиар, тогда вопрос снят. Но тут же возникает другой -- что хорошо бы обговаривать суммы совместно, да. А если ты, Эфачка, это для души, то уж как-то совсем некрасиво. Для души надо резвиться за свой счёт... И ленточки эти давно пора снять -- цирк уехал. И не надо смотреть на меня так, да. Будто собираешься мне в горло вцепиться.

В горло? Много чести. Зачем нам с Волчком игрушечный медведь. Канистра моей ненависти, Малкин, не про твою честь. Впрочем, у них не честь, у них, скорее, совесть. Маленькая специализирующаяся на "бизнесе и управлении" пыльная совесть и полное отсутствие чести.

-- Вцепляться в горло, Малкин, это профессия,-- сказал я внятно.-- Называется -- охранник. За охранников отвечаешь ты. Когда я заходил, на входе сопело и чавкало над тазиком с хавкой какое-то существо. Я его видел впервые, значит и оно меня тоже. Оно, Малкин, взглянуло на меня, когда я проходил, облизнулось и отвернулось. Полное ощущение, что кинь ему кусок колбасы -- вильнёт хвостом и пропустит без проверки. Ты считаешь, что это место больше привлекает адвокатов, чем террористов?

Малкин расхохотался. И подобрел, поудобнее оплыл на стуле, махнул рукой, отгоняя и моё раздражение, и с интересом слушавшего Борю:

-- Да ладно, Эфачка. Всё это ерунда. У меня к тебе одна серьёзная просьба. Я тут подумал, что ты не подумал. Когда соглашался устроить здесь этот вечер для афганцев. Я всё понимаю, друг детства, тоси-боси-ландыши, но, Эфачка, это же отмороженная публика, напьются и всё разнесут. Я, правда, взял у него, у этого косого, гарантийный чек на случай ущерба... но он так легко его выписал, что явно без покрытия, да?

Да. Чек без покрытия -- это нормальный эпизод. Из бумажки, стоимостью в одно оговоренное понятие, он превращается просто в бумажку. За которой ничего нет. За мной уже тоже ничего не было. Просто это никому не приходило в голову. Мир считал, что я всё так же принадлежу ему и ждал от меня адекватных ритуалов (и адекватных реакций/слюноотделения на адекватные раздражители). А я уже принадлежал игре, которая не игра. Это как чек, заполненный исчезающими чернилами. Вытравив всё предписанное, я даже приобретал право исчезнуть, но хотелось всё-таки замкнуть (провода?) поколения (отца с Ксюшей). Но это не обязательно, это лишь робкое пожелание, так, эхо абстрактного долга.

Малкин всё хотел, чтобы я ему пообещал порядок на вечеринке Косинуса, а если что не так, то последствия на мне. Афганцы и правда плохо предсказуемы. И денег у Косинуса на счету нет. Ясно было, что Косинус Малкину очень не понравился. А любые эмоции подгоняют бизнес, надо только правильно повернуть парус. Для начала я запустил в Малкина бандерилью:

-- Не путай имидж с состоянием счёта. Он даже на мою долю в "21-ом профиле" метит. Уговаривает продать. Понравилось ему тут. Так что ты с ним поласковее, поконтактнее... А то я ещё чуть поломаюсь и соглашусь.
         -- Откуда у такого бабки? -- возмутился медвежонок. -- Вот же, блин. Вот есть уроды, к которым липнут бабы, а есть уроды, к которым липнут бабки!
            -- Афоризм! -- оскалился я.-- Поздравляю.

Неприязнь даёт/дарит нейтральной/спокойной стороне уйму преимуществ. Неприязнь обостряет ожидание негатива, он уже практически существует, надо только поднести к ожидающему зеркало и он сам увидит всё, что нужно.

Малкин опустил веки и даже завёл руки за спину, чтобы никак не считываться. Наконец, сформулировал:

-- Если собираешься выходить из дела, то все-таки принято сначала предлагать выкупить долю компаньону, да.

... Когда Малкин набросал на листе (из стопки, для самодеятельных карикатур) основные пункты своего предложения, я небрежно сунул листок в карман. Торги, наконец-то, начались, теперь можно было не спешить. Стратегическое преимущество получено – я вынудил Малкина предлагать, а не принимать. Теперь даже нужно было не спешить. Я вернулся в правый зал, где мои командующие фронтами в одиночестве и молчании переживали своё нерасторжимое союзничество.