ЗЫ.

[l_u]

Часть 1. "Укус за бочок".
Часть 2. "Ростовщик мести".
Часть 3. "Пустое множество".

Часть 4. Объективное вменение.

30. Раз в неделю я.  31. Я так и не. 32. Этот раздел я. 33. Меж тем, я. 34. Я оказался жертвой. 

35. Когда мы с.

            Когда мы с Волчком завершили прогулку, он выглядел совсем плохо. Он уже несколько дней хворал, возвращался измученным/удручённым, а сегодня и вовсе слёг. Упал в углу холла, скрестил лапы перед собой, уронил на них голову, вытянул шею, вздохнул и полуприкрыл глаза. Он явно приготовился болеть, долго и терпеливо. А я ещё не был готов к этому, я ещё считал, что это так, лёгкое информационное отравление, что можно предпринять усилие и превозмочь. А они уже ждали меня.

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Звёзды нам не благоприятствуют. А вернее – полумесяц. И крест тоже. Я имею в виду флаг Дании.

СТРЕЛОК: Плохому танцору яйца мешают. А плохому солдату – их отсутствие!

ИНТЕНДАНТ: Идиотизм. Переносить акцию из-за нескольких весёлых картинок...

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Вы ничего не смыслите в теории разжигания скандала! Только за последние дни: мусульманские страны отзывают из Дании послов; европейские газеты начинают перепечатывать эти карикатуры на Магомета; нападение на датское посольство в Джакарте; арест иорданского редактора за перепечатку карикатур; поджог скандинавских посольств в Бейруте... И это только начало, я вам говорю! За сорок оставшихся до Пурима дней эта карикатурная муть не осядет, скорее наоборот.

ИНТЕНДАНТ: Увы, ситуация лишена логики и потому неконтролируема и непредсказуема.

СТРЕЛОК: Лучший контролёр – контрольный выстрел! Чтобы убивать предателей годится любое время суток и года!

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Даже тебе должно хватить мозгов, чтобы представить как будет выглядеть убийство нескольких десятков ведущих журналистов на фоне развернувшегося джихада против западных СМИ.

ИНТЕНДАНТ: В лучшем случае нам никто не поверит. А нашу кровную акцию присвоит первая же исламистская организация, которая заметит, как плохо лежит такая хорошая акция. В итоге мы получим окончательно запуганные исламистами европейские СМИ.

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: А в худшем случае, мы поможем западным СМИ, не теряя лица, согласиться со всеми требованиями исламистов и объединиться с ними против нас.

СТРЕЛОК: Плевать! Да они давно объединились против нас! Эта левая сволочь давно с исламистами снюхалась! Ничего не изменится.

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Изменится. Они объединялись стыдливо, а мы дадим им возможность объединяться бесстыдно. Нужно взять тайм-аут.

СТРЕЛОК: Нельзя! Война не баскетбол. Солдат не может оставаться без дела. Он просто перестаёт быть солдатом! Мстители остынут и зажилят долги.

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Зачем же без дела? Дело прежнее. Накопим побольше единиц мести, будет не шестьдесят шесть журнозвёзд, а сто, двести!

ИНТЕНДАНТ: Вот это меня и смущает.

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Поздняк смущаться.

ИНТЕНДАНТ: Я не хорь в курятнике. Я не приемлю ненужную кровь!

СТРЕЛОК: «Не приемлю», «смущает»... Может, тебе застрелиться пора?

ИНТЕНДАНТ: Кровавое колесо. Если остановить, мстители остынут. А если не остановить, перемелет кучу мяса, и душу мою перемелет! Гадость, гадость!

СТРЕЛОК: О, теперь про душу! Слышь, я ждал! Но ты прав. Тянуть нельзя. Нельзя тянуть, незачем!

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Нельзя сейчас трогать журналистов. Мы казним вдвое больше журнозвёзд чуть позже и получим двойной эффект. Всё, что не случается – к лучшему. Терпение, отцы.

ИНТЕНДАНТ: Никакого двойного эффекта и близко не получится. Шестьдесят шесть журнозвёзд второго ряда мало что добавят к шестидесяти шести журнозвёздам первого ряда.

СТРЕЛОК: О, так ты тоже за сейчас? Голосуем! Я – за!

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Я категорически против!

ИНТЕНДАНТ: Я не знаю.

            Звонок в дверь. Эти звонки ещё хуже телефонных. Они претендуют на прямое попадание в тебя. Это или соседи с домкомовскими заморочками, или заказная почта (штраф, повестка, посылка), или вымогатели жалости с личным визитом (противнее всего, когда подсылают детей, а детишки норовят зажилить квитанцию). Остальные предупреждают.

            Я дёрнулся открыть, но Ксюша уже была у двери и впускала Косинуса. Он был сосредоточен. Даже на таком расстоянии мы с Волчком учуяли маскируемый одеколоном перегар. Он огляделся и оценил:

            -- Ну вы тут это... разрослись. Откуда хламишко?

            Отец не любил Косинуса всегда. Имел основания, он был его классным руководителем, недолго, но бурно. А тут Косинус ткнул прямо в нерв, в расковырянную нами с Ксюшей барахольную рану. Вчера Ксюша умудрилась уговорить отца расстаться с неработающим холодильником. Увы, куски дуба, бывшие когда-то стульями, он отстоял.

        Отец, пивший на кухне чай, наверняка поперхнулся от «хламишка», но решил быть ироничным и выплыл с чашкой в руке и змеящейся ухмылкой:

            -- Как откуда? Разве не слышал, что в Амоне погром был? Вот и нам перепало.

            Демонтаж/погром поселенческого форпоста Амоны я не смотрел. Он бы не добавил ничего, Волчок бы не стал больше, он уже вырос. А бить (в том или ином смысле) «бертиной клюкой», даже внутренней, я не хотел, особенно при Ксюше и отце. Всё было и так ясно. Не имеющий боевых заслуг кандидат в премьер-министры желал продемонстрировать электорату зубки. Вот и крошились под копытами и прикладами если не зубы, то души наших подростков. Всё это несколько дней назад я только слышал – сначала из вечно включённого теперь телевизора, потом от отца, забегавшего ко мне в каждый рекламный перерыв, потом от Ксюши в форме риторических вопросов.

        Отец, как всякий амбициозный учитель, подростков недолюбливал, но с появлением Ксюши превратился в толерантнейшего друга молодёжи. Уже несколько дней он подбирался ко мне и громыхал прямой наводкой, что полицейским в Амоне позволили избивать детей, а детям позволили лезть под копыта лошадей, что это не может остаться безнаказанным, что надо что-то делать, а не сидеть и пялиться в компьютер, даже если это приносит заработок, что режим, натравивший на детей ОМОНовцев, не имеет морального права существовать! В общем, все разговоры сводились к тому, что после разрушения Амоны, правящий Карфаген должен быть разрушен. Пролетарий умственного труда с мозолистой от очков переносицей обиженно вглядывался в моё демонстративно индифферентное лицо, потом шёл к Ксюше и, не закрывая дверь, кричал из бывшей моей спальни, что избитые в Амоне дети – лучшее, что есть в нашем народе; что мы избиваем наше будущее; что если больше некому, то он сам будет что-то делать.

            На это нездоровый Волчок фыркал из угла. Кажется, и у меня чувство юмора развивалось ступенчато, во время вынужденных медитаций в дни детских болезней. Ну да, отец был пародией на меня. Но сейчас моё чувство юмора отворачивалось. Прямо на моих глазах, в самый неподходящий момент, вдруг, по прошествии уже нескольких месяцев после какой-то незначительной публикации, начала сходить лавина нелепого «карикатурного скандала» и вот -- камни мусульманских толп побивали такую выстроенную и готовую к запуску систему моей превентивной мести. «И что ты будешь делать?» -- наконец, не выдержал я. «Голодать! Разобью палатку перед канцелярией премьер-министра и сяду там. А что я ещё могу?» -- отец явно/наивно раскачивал/провоцировал меня на борьбу со злом. А Ксюша веселилась: «О! И я буду с тобой голодать! А то я уже пару килограммов точно набрала. Па, пошли с нами в палатку! Нас по телевизору покажут.» «В палатку номер 6,-- цедил я.-- Без меня. Мне худеть ни к чему.» Ксюша задирала мне свитер, хватала за бока, щипала, хохотала: «Как это ни к чему?! Кто сегодня два стейка схомячил? Ничего себе – ни к чему! А это что? А это? Деда! Да у него килограммов пять лишних! В палатку его!»

                -- Ты, Костик, проходи, -- велел отец,-- не торчи, как пешка на проходе.

            Мой отец – единственный в мире человек, который может натянуть на лицо Косинуса детское выражение, правда какое-то исподлобное и упрямое. Огрызнувшись, что «хорошо, хоть не в проходе», Косинус послушно вошёл в холл и предстал предо мной/нами во всей предвечерней красе. Новые мокасины, выбритые щёки. Лучше бы он бороду отпустил, был бы меньше похож на с неделю как похороненного йога.

            -- Датские,-- сказал Косинус со значением, отдавая Ксюше коробку конфет.
            -- А что за дата? -- заинтересовалась Ксюша.
            -- Не дата, а Дания. Мой скромный вклад в антибойкот мусульманского бойкота датских товаров. К чаю.

           Я не собирался с ним сегодня пить. Тем более – чай. Мне с детства надоели его дурацкие/неизменные шуточки по поводу того, что я пью чай с солью:

            -- А что не позвонил? У меня сейчас времени нет. Срочные дела.

Косинус усмехнулся:

            -- А я звонил. Время визита согласовано, да, Ксения?

            -- Ага,-- подтвердила Ксюша.-- Па, если ты занят, мы не будем тебе мешать, мы прямо сейчас уйдём.

            -- Ку-уда?! -- вопросили мы с отцом хором. Кажется, впервые в жизни мы так спелись.

        -- В свет, в свет,-- объявил Косинус.-- Что ей тут с вами, со стариками, скучать? А у меня как раз денюшки на «Путина» завелись. Так что могу позволить себе немножко сионизма – это мой вклад в абсорбцию новой репатриантки. Во!

        Деньги у Косинуса появились в тот момент, когда он сообщил мне, что хочет получить свои «актёрские» за участие в бизнес-играх с Малкиным, поскольку «очко как раз сыграло на банковский минус». Ну я и дал на радостях. Как дал деньги и плакатчику Виктору – его работа не понравилась самодержцу бара Малкину, а я её выкупил и подарил отцу. На ватмане был изображён длинный тощий урод в доспехах, он сидел задом-наперёд на ишаке, с маской Шарона вместо забрала. Тщательнее всего была выполнена надпись на щите "Ольмерт Амонский, рыцарь чужого образа». Отец, как ни странно, обрадовался, повесил у себя, довольно пообещал, что отправится с этим плакатом на демонстрацию и как-то даже приуспокоился.

            -- Деньги на Путина? -- не понял отец и требовательно уставился на меня.
            -- Паб на Русском подворье,-- процедил я.

            Мне вдруг не понравилось, что мою дочь будут спаивать в этом гадюшнике, фактически на мои деньги. Отцу тоже всё это не нравилось:

            -- Может, не надо вам в паб? Что-то ты, Костя, сегодня неважно выглядишь.

            -- Увы,-- буркнул Косинус.-- Прилетел вчера друг из России, с «Белым орлом». И весь день этот орёл клевал мою печень. А потом я показывал ему ночной Иерусалим, пили со всякой подвернувшейся под бутылку сволочью. Случилось.

                -- Да вы, Константин, я вижу, злоупотребляете алкоголем! -- актёрствовала Ксюша.

            -- Не во зло,-- смиренно пояснил Косинус.-- Просто, Ксения, чтобы засуетились музы и захлопал крыльями Пегас, надо плеснуть им немного алкоголя. А нашему столику чтобы плеснули немного удачи. Девочкам это трудно понять.

            -- Отчего же трудно? -- незнакомо сощурилась Ксюша.-- Со времени появления первого сусла, все пытаются обменять бусы алкоголя на золото удачи. Редко получается, ага.

                -- А у меня получается,-- как-то жалобно/заносчиво ответил Косинус, переминаясь.

            Я порадовался за Ксюшу. Для меня все не чурающиеся словесной игры женщины делятся на две группы: способные на оригинальность внезапную и использующие домашние заготовки/отрепетированные отклики. Первые – настоящие охотницы за словесными мышками, они честно ловят и исполняют «охотничий танец», поэтому я умею прощать им ошибки и ложные/неуклюжие движения. Но по неопытности можно спутать их – истинных – с актрисами провинциальных театров одной пьесы «Охота за моментом для отрепетированной реплики». Поэтому когда-то для меня было важно научиться их дифференцировать. Это несложно. Нужен лишь нестандартный набор раздражителей. Истинная охотница не сможет не среагировать бездумно. Она сначала цапнет бегущую мышь, а потом оценит содеянное. В этот момент она беззащитна и считывается на раз. Да и не только женщина. Человек, произносящий заранее заготовленную истину отвратителен, ибо считает себя пророком в том или ином роде. Но что может быть прекраснее человека, который открывает рот ещё не зная, что произнесет. И, произнеся истину, он радуется и поражается ей вместе с окружающими, поэтому возникающий мини-катарсис подлинен.

                -- Чтобы в десять – домой! -- неуверенно потребовал отец.-- Ну, в одиннадцать.

        -- Деда, да ты просто беспокойничек,-- чмокнула его в щёку Ксюша.-- Константин, а как мне нарядиться к ужину? Вы на машине, или мы совершим пешую прогулку?

            Косинус поднапрягся и выдал:

            -- Машину, Ксения, приходится обслуживать. А вольному человеку лучше умереть пешком, чем жить на запятках.

            Когда они выходили, отец потребовал, чтобы я, «на всякий случай», отдал Ксюше свой мобильник и засуетился, отыскивая чем записать наш телефон и адрес.

            -- Думаете, что я могу в штопор уйти? -- задумчиво констатировал Косинус.

            -- Не думаю, Костя, а опасаюсь,-- вздохнул отец.

            -- Так записку потерять можно,-- обрадовался вдруг Косинус.-- Ксения, я тебя научу. Мнемоническое правило. Если потеряешься, то громко плачь и требуй, чтобы тебя вели на сортирный перекрёсток.

            -- Почему это сортирный?! -- возмутился отец, гордившийся местоположением моей квартиры.

            -- Так Григорий Наумович, а что делать? Пересечение улиц Какал и Усышкин. Сортирный и есть.

            Отец разозлился и ушёл к себе.

ИНТЕНДАНТ: Значит, откладываем операцию. А что делать... Жаль только, что всё это время лишняя кровь колесо будет смазывать.

СТРЕЛОК: Это ладно. Жаль другого. Что гнить в окопах придётся. Завшивеем. А трупы на войне кто считает? Пустое. Всё равно, что бабам на гражданке счёт вести. Как этот косой командиров кореш говорил: «Сколько баб было не помню, но самая высокая — метр девяносто!»

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Я полагаю, что «карикатурный скандал» утратит актуальность где-то после Песаха. Так что пока сдвигаем акцию на конец апреля, скажем, на День катастрофы европейского еврейства. Этим мы проведём ясную и выгодную параллель между тем, что европейцы сделали тогда и тем, что они делают сейчас.

СТРЕЛОК: Согласен! Мне всегда не нравилось, что предки остались неотмщёнными!

ИНТЕНДАНТ: Ну да. Специально бы не стоило, но раз уж всё так сложилось. Даже хорошо -- на фоне шести миллионов, эти шестьдесят шесть... ну, сто шестьдесят шесть, или сколько там получится, не выглядят таким уж злодеянием.

СТРЕЛОК: Всё равно, не люблю позиционной войны! От неё крыша съезжает. Эх, только бы командир не взорвался, а то он напрягся для акции, а теперь его, понятно, распирает – мозг, душу. А кровь слить не может. Вредно это. А тут ещё эта девка на выданье жопой крутит...

ИНТЕНДАНТ: Ты считаешь... Нет, не думаю... Это противоестественно, это уже совсем за гранью...

СТРЕЛОК: Ути-пути! Пока мы будем сопли жевать, командир собственную дочь ебать начнёт. Извиняюсь, командир, конечно. А она потом всё разболтает. И что?

ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ: Это – да... Но это абсолютно недопустимо! Это опошлит нашу миссию. Это будет так дурно пахнуть, что публика брезгливо отвернётся. И тогда никому ничего уже не объяснить, потому что никто и вникать не захочет.

СТРЕЛОК: А, может, наоборот. На запашок потянутся.

ИНТЕНДАНТ: С запахами вообще всё непросто.

СТРЕЛОК: А я о чём! Помните, как этот косой командиров кореш откровенничал: «Понимаешь, у неё изо рта пахло, как из пизды. Я с ума сходил от омерзения и похоти.»

            Я быстро собрался и пошёл на Русское подворье. Гимназия, Сохнут, поворот на Кинг Джордж.

            -- Эфраим! Привет! Куда ты так бежишь?

            Я остановился. Я боялся, что уже не застану их в «Путине». Но невозможно не остановиться, когда окликает вдова не выжившего после теракта знакомого. Немного поболтали, не вспоминая о Валере, но чувствуя его мёртвую тень, которая теперь всегда топорщит крылья за спиной вдовы. До чего неловко разговаривать о пустяках с носителями этих крыл.

          Потом я уже с трудом не переходил на бег, как недавно в Париже. Арабское кладбище, Кошачья площадь, вверх по Ривлин. Командующие фронтами ошиблись. Я не буду уничтожать журнозвёзд в День катастрофы, я подарю им лишнюю неделю жизни. Я убью их в День Памяти павших воинов. Никакой связи с прошлым! Эти журнозвёзды в нём не повинны. На их совести свежие жертвы. Поэтому – в День Памяти наших. И пусть сразу после этого, назавтра, мой народ празднует День Независимости Израиля. А я буду обманывать себя, что они радуются и моему успеху. Мировой суд, полицейский участок, Троицкий собор, «Путин». Дверь цвета бычьей крови, железная решётка, кнопка звонка, видеокамера и надпись по-русски «Не ломайте дверь. Если вам не открыли сразу, то уже не откроют вообще.» и рядом, словно про меня -- «Осторожно! Злой слон!»

           Мягкий, подслеповатый, разбитый на цветные осколки сумрак паба. За стойкой слева – чужие спины, чёрная доска, мелом «и не думай требовать долива пива», за столиками справа – чужие лица, дальше, в расширяющееся меж портретами Путина пространство, сквозь табачно-пивную волну.

            Они сидели в дальнем углу. Смеялись. Косинус не был так уж пьян. Меня он встретил насмешливой миной, а Ксюша неожиданно обрадовалась, притянула взглядом:

            -- Па! Как хорошо, что ты пришёл! Ты запыхался. Ты бежал?!

            -- Меня дед за тобой послал.

            -- Ну теперь же я с тобой, поэтому мы не торопимся, да?

                Косинус сделал плавный приглашающий жест. Я сел.

           -- Так вот, Ксю,-- продолжил он, шмыгая носом и глазами,-- фишка в том, что британские колониальные офицеры отсюда ушли, но остались люди с мозгами в пробковых шлемах. Поэтому поначалу в Израиле был киббуцный социализм с комиссарами. Но! Постепенно комиссары склонились и загнулись, но сколько пыльных мозгов осталось... А выбивать их некому, некому...

    Ксюша залилась уже знакомым мне по афганской вечеринке нетрезвым смехом и отхлебнула большой глоток. Закуски не было. Официантов тоже.

-- Почему без закуси сидите?-- перебил я раскочегарившегося Косинуса.

-- Не учи меня прекрасному, Эфа!-- весело огрызнулся он.-- Прекрасному исчезающему искусству. Искусству спаивания девушек.

Ксюша заливалась, как дурочка.

Я ушёл к стойке за пивом для себя и закуской для Ксюши. Долго ждал, пока выберет сорт пива нетрезвый юнисекс, которого хотелось спросить не какого он пола, а какая у него половица. Кроме сиротских сухарей и сухих мальков воблы ничего не было. Принёс. Косинус захлёбывался пивом и словами:

-- Фетишизм, говоришь? Я вот тоже, после Афгана, чего-то стал собирать бокалы с отпечатками помады. Ништяк, даже и красиво было.

-- Мм? И какова же судьба коллекции?

-- Да другу ключ от хаты дал. А баба его такая, блин, хозяйственная оказалась. Перемыла всю посуду. А её, кстати, немало скопилось. Что было в раковине помыла, что было в ванне тоже, ну и до коллекции добралась, дура... Я с тех пор хозяйственных тёток на дух не переношу. Ещё погужеваться, пуговицу пришить, то, сё – это да, но утром... просыпаешься, а на промытом стекле окна – отпечаток помады рассвета. И тут становится ясно, что надо уходить навсегда...

Ксюша хохотала так, что её тут же расстреляла взглядом сидевшая за соседним столиком одинокая жирная некрасивая фрико-фреха (собачья цепь с медальоном в виде обглоданной косточки и надписью «мазаль тов»). Я не смеялся – поднадоела уже майса. Косинусу вдруг это не понравилось, он передёрнул плечами и донёс:

-- А вот Эфа с возрастом начал к хозяйственным тёткам тянуться.

-- Не, по квартире незаметно,-- ухмыльнулась Ксюша.

-- Эфа!-- потребовал Косинус.-- Ты ещё с этой, которая нас на холодец зазвала? С Клавой? Или как?

-- Или не твоё дело.

-- Смотри, Эфа, пропадёшь,-- радостно пообещал Косинус.-- Хозяйственные самки, они своей домовитостью создают ложное ощущение, что так же хорошо и правильно делают все остальное. А фишка в том, что в остальном они наоборот — тупы, банальны, скучны... Хотя... на любителя, конечно, на любителя...

-- Ксюша, почему ты не закусываешь? -- нервным отцовским тоном вопросил я.

-- Хочу быть как бабочка Сатурния! -- усмехнулась Ксюша.

-- Это как?

-- А у неё вообще нет органов пищеварения. Она только для любви сделана!

Мы с Косинусом обменялись безумными взглядами. Собачья свадьба.