l_u

Под катом - наша рецензия на роман "Билеты в кассе" Некода Зингера ака

singolare (из сегодняшних "Вестей").

БИОАВТОГРАФИЯ НЕКОДА ЗИНГЕРА

Еврейская тема в русской литературе становится столь же заезженной, сколь прежде была замалчиваемой. Сегодня уже невозможно писать на эту тему «вообще». Чтобы быть интересным читателю, автор должен занять свою особенную и очень выверенную позицию. Что и делает Некод Зингер, не только автор, но и один из персонажей (да и не один, персонажей-Зингеров несколько) романа «БИЛЕТЫ В КАССЕ», вышедшего недавно в издательстве «Мосты культуры».

Автор создаёт «другую всемирную историю», в которой один из новосибирских райвоенкоматов мобилизует отдельный еврейский батальон на борьбу с «сионистской агрессией». Но выбранное для этого время – 1976 год -- лишь на первый взгляд может показаться случайной реминисценцией с постановкой на воинский учет Зингера и его друзей-девятиклассников. Именно в середине семидесятых, когда СССР вдруг со скрипом приоткрыл двери в мир для одного из своих народов, эта корневая для романа метафора еврейского батальона в сибирских снегах стала законнорожденной. Десятилетиями не отделявшие себя от Империи советские евреи начали осознавать свою не просто особенность (это в той или иной степени было всегда), но и отдельность. Автор очень чутко фиксирует момент, когда выход замуж за американца воспринимался «как невероятное нарушение законов отечественной гравитации». Вот в этот момент и побрёл зингеровский коллективный «вечный жид» по застойной державе, а вернее – поехал.

Но в «другой всемирной истории» Зингера, реальность не столь уж другая. Мы узнаём её так, как узнают своё детство на чужих фотографиях. Автор относится к реальности так, как относятся к старшему поколению, к учителям – отстранённо -- опирается на её помощь, но не приближается вплотную, сохраняя для себя независимость и право на собственную версию жизни. Газета «Истина», доллары с президентами, раскуривающими трубку мира и самая твердая валюта -- «португальские порнографические эскудо» -- ну да, слегка смещённая, но абсолютно узнаваемая реальность. Действующие лица, помещённые из вполне конкретного прошлого в прозу и в шинели, сохраняя жизнеспособность, одновременно приобрели метафизический дуализм, и эта двойственность задаёт полюса, поддерживающие в персонажах напряжение жизни.

Евреи и Сибирь – это ещё два полюса, создающие драматургическое напряжение. Мороз и тысячекилометровые пространства Сибири. Что может сильнее контрастировать с жаром хамсина и тысячелетиями еврейской истории. И между этими полюсами тихо, но неотвратимо, змеится тема пути, столь близкая как русскому, так и еврейскому сознанию. Дорога, в абсолютном, чистом и прекрасном смысле этого слова – не имеет ни национальности, ни наполнения, она – сама по себе цель и средство. Но Зингер подмешивает к этому абсолюту акценты -- русско-пространственный и еврейско-временной. И вот движется этот странный вагон с «бессмертными» российскими евреями (вечными жидами), и истории, рождающиеся в памяти военных путешественников, словно бы проходят вне поезда, по земле советского абсурдизма, уверенным миражом – на насыпях железнодорожного полотна. Эти истории происходят тут, рядом, но всё-таки там, на обочине, и рассматриваем мы их тем усредненным взглядом, какой возможен только у созерцающего дорогу путешественника, едущего из пункта Н. в никуда, а потом из ниоткуда обратно, в пункт Н. Как пишет сам автор: «Роман – дитя свободы. Он хочет плевать на всё вокруг, выбиваться из назойливого похоронного ритма, лететь всё дальше и дальше на движетеле собственного внутреннего возгорания».

Движение между полюсами происходит не только по оси пространство -- время. Есть и другие координаты, которые можно определить, как культурно-бытовой контекст и книжно-интеллектуальная альтернатива. Постоянные перебежки от одного к другому, а чаще – одновременное дуалистическое существование в обеих ипостасях, приводит к нервным, смешным, трагичным и бессмысленно-осмысленным рывкам и авторской памяти, и персонажей.

Они принадлежат друг другу -- НОВОсибирск и юные представители древнего народа, старшеклассники, достигшие духовного совершеннолетия, но не достигшие гражданского.

"И потому автору этих скорбных строк всё время кажется, или, вернее сказать, представляется, что он и сейчас стоит у грязной доски, чья поверхность напоминает о черных трусах образца семидесятых в подтеках юношеских поллюций».

Возраст, когда интеллектуальная полноценность сочетается с социальной неполноценностью. И показывать мир именно через этот возраст – беспроигрышный литературный приём, правда, требующий незаурядного мастерства. И чем сюрреалистичнее окружение, чем нелепее положение в нём персонажа, тем больший потенциал у этого приёма. В этом смысле, евреи в эпоху застоя – заждавшийся мастера материал.

Множество прямых и скрытых цитат создаёт достоверную картину прошлого, которое навсегда застряло в головах свидетелей, особенно если они были в то время детьми. Достоверный контекст возникает автоматически, простым прочтением двух-трёх ключевых слов. И всё, помимо уже ушедшего вперёд текста романа, вокруг читателя бушует подлый мусор песен, речёвок, рекламок, лозунгов, которые складировались детской всеядной памятью внутри нас навсегда. Этот вызываемый звукоряд придаёт тексту романа ужасную, убедительную ирреальность. Автор отдает должное и игре со словом, порой делает это с завидным мастерством, порой опускается до «школьного» уровня, а что поделаешь, если персонажи – дети.

И ещё это книга о детстве. О детстве, как о юрком кузнечике, который произвольно прыгает по новосибирской школе, по зоопарку, по театру, по консерватории, по двору, по квартире, а автор ловит его, накрывает ладошкой из своего будущего и говорит правильные магические слова, принадлежащие уже не детству, но всем его прожитым годам. Но сказать, что автор ловит «кузнечика» -- это явно умалить его художественную задачу. Автор ловит сам себя, но никак не поймает. Кому не знакома эта игра: «И в ослеплении погони попеременно исполняем обязанности то жертвы, то божества».

Этот роман напоминает импровизацию на фортепиано прошлого и настоящего. Когда нажимаются то белые, то чёрные (пусковые?) клавиши-кнопки, а руки из детских становятся то мальчиковыми, то мужскими, то опять топырятся детские мизинчики, то вступает новая неожиданная тема, да так и упархивает, слегка задев сердце. Не на это ли сам автор намекает, описывая как «долговязый грифон» Володя Альперович «отгрохал «Чижика-пыжика» («Чижик-пыжик за это время поскакал у Бетховена, поднабрался полифонии у Баха, покружился в болеро у Равеля, заскочил к Шостаковичу, потом упорхнул к Моцарту, посочувствовал Шопену, посходил с ума с Шуманом, впал в экстаз со Скрябиным, подурачился с саблями у Хачатуряна, раздольно попел под Чайковского и под конец совершенно раскис в присутствии Рахманинова»).

Блуждая по своим реальным и вымышленным воспоминаниям, Зингер приглашает нас не только помедитировать над происходившим когда-то, но и выстраивает хрупкие конструкции, не столь связывающие прошлое с настоящим, сколь позволяющие полюбоваться хрупкостью и оригинальностью этих связей, парящих над чем угодно, а порой и над ничем. Иногда блуждающие в тексте Зингеры сталкиваются друг с другом и проясняют что-то необходимое, а мы, знающие, что за текстом всегда стоит автор, понимаем, что создатель «другой всемирной истории» тоже здесь, и он – тоже Зингер.

- Привет, - изумленно сказал рядовой Зингер. - Ты все еще здесь?
- Привет, привет, - отвечал юннат Зингер. - А где же мне быть? У нас в двенадцать всегда кормление кошек, забыл, что ли? Может быть, мне в школе оставаться, на уроке, пардон, труда? Ты, если роман взялся писать на историческом материале, мог бы призадуматься...
- Это я, по-твоему, роман пишу?
- А что, может быть, я? Куда мне, малютке! Так - стишки скабрезного содержания. Я и оперу-то еще только через два года писать начну.
- Пардон, пардон! Это уже, скорее, буду я, а не ты! Или, вернее, некто.
- Вот именно, некто напишет нечто. Значит, не ты у нас по части романа?
- Ну, не совсем... можно, я сегодня вместо тебя их покормлю? А то ты здесь всегда, а мне завидно... чужие сапоги натерли ноги.

Зоопарк постепенно приобретает не только признаки рая, заявленные ещё в начале второй книги, где юннат Зингер исполняет должность первого человека, Адама («Я, Ангелина Петровна, юннат,-- к собственной неизъяснимой радости вспоминает Зингер.-- У меня научное задание -- наречь имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым»), но рая специфического, пользуясь интернет-сленгом -- этакого сибирского «бобруйска», где живут не только физические животные, но и очеловеченные «жывотные», где мир, наблюдаемый и творимый юннатом на этом островке, постепенно распространяется на весь мир в целом, потому что законы существования и связи между всем сущим – едины, смешны, торжественны...

Пять книг романа (Пятикнижье? Красная звезда? Сибирская изба пятистенка?) невольно хочется интерпретировать, как узнаваемые грани детско-юношеского бытия: жизнь животная, жизнь-театр, жизнь-музыка, жизнь-экзамен и жизнь-дорога. А кем из нас в детстве не играли в волей-неволей-бол эти грани – художественная самодеятельность, спортивные секции, школа, хор, военно-патриотическая игра «Зарница» и прочие твёрдые поверхности, отбрасывающие мячик к друг другу, чтобы в конце-концов запустить его через сетку, в последний полёт-дорогу...

Некод Зингер – художник. Не только в переносном, но и в прямом, профессиональном смысле – он автор обложки и иллюстраций к роману, которые так органичны, что кажется незаметно появляются из текста и тут же в нём растворяются. Это тщательно прорисованные детали и невозможное смешение обыденности с безумием, фотографий с детским почерком строчек. Книга «Билеты в кассе» -- настоящий «авторский проект», поскольку это больше, чем текст, больше, чем иллюстрации, это яркий пример уникального нахождения многого в одном, это проекция человека по имени Некод Зингер, которую он подарил всем нам.

«Желающим приобрести обратные билеты до детства рекомендуется обращаться в кассу зоопарка.»