l_u

Мне так плохо в юности было жить гордой, прохладной, отдаленной, с зачесанными назад, разделенными на прямой пробор длинными волосами, что я решила, раз с людьми контакта не получается, сменить хотя бы прическу. И сделала химическую завивку. Первой ласточкой из народа стала припорхнувшая из-за открываемой двери психбольничного отделения улыбка старшей медсестры. Она никогда не улыбалась раньше. Это лицо вообще не могло просто так улыбаться - оно всегда смотрело подозрительно и вело "журнал наблюдений" за всеми. "Елизаветочка Юрьевна! - сказало лицо.- Доброе утро, дорогая наша!" Онемев, я проскользнула на своё место в хвосте медобхода отделения. Натурально, больные мне лыбились. На беседах они перестали скрывать наличие голосов и галлюцинаций. На улицах и в троллейбусах происходило примерно то же самое. Но и хамить стали. В общем, чудо произошло, народ приблизился вплотную, и мне это не понравилось - у него пахло изо рта, он не был красив, и разговаривать мне с ним было совсем не о чем.
Тут наступила пора лететь мне на сессию в Литинститут, а муж мой, кстати, уже находился на сессии во ВГИКе, поэтому встречал меня в Домодедово. Решив, что "сюрпрайз, сюрпрайз" должен быть по полной, я надела беретку набекрень на свои мелкие кудри и выучилась такой специальной улыбке, когда в углу рта мелькала золотая фикса (увы, тогда в СССР не умели делать керамические коронки). А родинку над верхней губой я нарисовала перед посадкой.
И вот выхожу я, вся такая, навстречу смотрящему мимо мужу Юре, лыблюсь специально заученной улыбочкой и говорю:
- Мужчина, это мне розочки?

Ну что сказать, молодежь... Сейчас бы я уже так не рисковала.